Русская фантастика / Книжная полка WIN | KOI | DOS | LAT
Предыдущая                         Части                         Следующая
мог бы попасть в фельетоны Комаровского как "вырокенроливавший" из стиляг.
Любил носить блузы живописца ("только сейчас из мастерской"), длиннополую
шинель без погон (то ли солдат, то ли полевой офицер), а то и ватники,
опрятные, без следов и запахов трудовых усилий. Шею украшал бабочками,
фигурными узлами шарфов, цветными платками, то ли барда, то ли
флибустьера. Почти все взрослые родственники Бодолина были артистами,
оперными, балетными, опереточными, иные из них - известными. Мать получила
Народную еще до войны, отец отсидел в лагерях, вернулся домой никчемным
стариком, но и теперь, рассказывали, был красив. Красота же Димы со
влажностью очей была отчасти старомодной, будто бы из окружения Веры
Холодной, какой-то томительно-знобкой, возможно, и именно чарующей (дам,
естественно, дам, но мне их не понять). Успехи у Димы были легендарные...
Среди работников газеты, чаще всего - довольно спортивных или просто
озабоченных тяготами службы и быта, Дима выделялся своей барственной
вальяжностью. И если с кем-то у него и было общее, то с Глебом Ахметьевым,
человеком, в сущности, совсем иного склада. (Я перечитал написанное выше и
понял, что мог создать - скорее всего и создал! - впечатление о Бодолине
как о позере, пошляке, удачливом искусителе и вообще, если принять во
внимание этические положения фельетонов Комаровского, как о личности,
склонной ко всяким подлостям и пакостям (и имя ему следовало бы иметь
Аркадий или Эдуард). Просто я плохо знал Бодолина и не имел к нему
интереса. Он был мне чужой. Я вырос в иной среде, в иных привычках, в иной
эстетике, наконец. Показно-презрительное отношение Бодолина к спорту, к
спортсменам и вообще физически развитым людям как к быдлу рождало и мое
презрительно-ответное отношение к Бодолину. При этом мое презрение было
приправлено и жалостью. Но какое я имел право жалеть его или судить его?
Меня создавала жизнь грубая, его - жизнь с иными словами, звуками, жестами
и запахами. Мы не совпадали.
  Мне не по нраву была, в частности, манера его очерков. Ну и что? Ну и
что?
  - Старик, - сказал Бодолин, - говорят, тебя одарили некиим
художественным произведением. Не соизволите ли показать?
  - Не соизволю, - сказал я.
  - Отчего же так?
  - Оно у Башкатова. На исследовании...
  - А что ты так напрягаешься и ерепенишься?
  - Твое... - Я чуть было не сказал "ваше", и это было естественнее при
моих отношениях с Бодолиным, но тогда - по приличиям газеты - я отнес бы
его к начальникам и тем бы оскорбил Бодолина. - Твое появление Здесь меня
удивило...
  - Я - профессионал, - деликатно улыбнулся Бодолин. - Не уважаю в
текстах неточности и ошибки, и стало быть, у меня не было поводов
появляться у вас...
  - А сейчас - что за повод? - спросил я по-прежнему без дружелюбия.
  - Не повод, а причина, - сказал Бодолин. - Любопытство. Что за
солонка такая?
  - Обыкновенная солонка. Птица. По заключению Башкатова, сова. Но
отчего-то похожая на Бонапарта. Коллекционный номер солонки - пятьдесят
седьмой.
  - Пятьдесят седьмой? - удивился Бодолин.
  - Ну и что тут такого? - его удивление меня насторожило. - Ну,
пятьдесят седьмой!
  - Нет, нет, ничего, - замялся Бодолин. И замолчал. Тут же в комнату,
без стука, как в свою, шумно и с запахами светской дамы, способной
украшать своим присутствием и приемы, вошла Лана Чупихина.
  - Куделин, - сказала она, - по-моему пришла пора выпить по чашке
кофе. Ба, да тут сам маэстро Бодолин. Вы секретничаете? Я вам не
помешала?..
  - Что вы, Ланочка! - поклонился ей Бодолин. - У нас разговор
открытый...
  - Да, мы кое-что обсуждаем, - более туманно произнес я. У меня не
было нынче желания пить кофе на людях и в компании с Чупихиной.
  Лана Чупихина, если не красавица, то, несомненно, женщина
обворожительная, была теперь, особенно в сравнениях с новыми штатными
дарованиями и стажерами-старшеклассницами, действительно светской дамой,
одной и шести-семи местных светских дам, и действительно посещала приемы.
Когда же в редакцию заезжали важные гости, Лану приглашали к
комплиментарным столам как эстетически совершенное добавление к коньякам,
шампанскому, фруктам и интеллектуальным разговорам. Насыщенной прелестями
была и вечерняя жизнь Ланы, ее знала вся достойная Москва, с общения на
общение она возила себя на кофейной "Волге" богатого и взрослого мужа,
отношения с которым у нее, как и у него с ней, сложились
декоративно-необязательные. Писала Лана так себе, но красивую женщину,
пышнотелую блондинку, редакция могла позволить себе держать и для целей
представительских. Я был для Ланы никто, запасной или даже аварийный
вариант, она не могла существовать без суеты обожания вокруг нее, без
свиты или хотя бы одного кавалера. Сегодня никто не смог сопроводить
Чупихину в буфет. Был бы я девицей, она вынудила бы меня составить ей
компанию в туалете. Когда-то мы начинали с Ланой в том самом отделе
студенческой молодежи. Оба были малоудачливы. Сострадание и жалость друг к
другу сблизили нас. Мы чуть не стали друзьями. Мы чуть не стали
любовниками. Я, во всяком случае, месяца два ходил влюбленным рыцарем. И
Лана будто бы тепло глядела на меня. Но для нее это была игра, пусть и без
корысти... Лана смотрела в будущее, а я в этом будущем не виделся даже
титулярным советником. Теперь же целевой интерес Ланы к титулярному
советнику меня нисколько не радовал.
  - Лана, - сказал я, - у меня туго со временем, а состояние моего
организма требует не кофе, а пива. Вот Дима Бодолин как раз намеревался
пить кофе.
  - Не скрою, Светлана Анатольевна, намеревался, - быстро согласился
Бодолин.
  - Очень рада. А этот Куделин-то каков! Зазнался! Нос задрал из-за
своей солонки! - воскликнула Чупихина. Она была, я только заметил, в
черных колготах, чрезвычайно модных в нынешнем сезоне, но пока редких. -
Позволил себе даже увлечься недоступной лахудрой Цыганковой!
  - Я слишком далек от нее, - сказал я, - чтобы определить, лахудра она
или не лахудра. Но вы-то, может быть, с высот своей светскости не способны
углядеть в ней гадкого утенка? Оттого и досадуете на нее...
  - Все прелести этого так называемого гадкого утенка, - решительно
сказала Чупихина, - состоят в том, что утенок разрешает себе не носить
трусы и лифчики!
  - Вот тебе раз! - взмахнул руками Бодолин, и можно было понять, что
слова его относятся не к Цыганковой, а к неуместности и неприличию
обсуждения отсутствующего здесь человека.
  И Чупихина поняла это.
  Удручавших всех неловкость разметал Глеб Ахметьев. Он распахнул дверь
и вошел в комнату так, будто его ждали, а он опаздывал. Спросил резко:
  - Ну и где солонка? Номер ее пятьдесят седьмой?
  - Номер ее пятьдесят седьмой, - сказал я. - А сама она у Башкатова.
Он ее скоро вернет.
  Но Ахметьев уже заметил Бодолина и Чупихину, смутился и замолчал. Те
же, напротив, оживились. Я решил помочь Глебу.
  - Как там достославный Климент Ефремович?
  Костюм Ахметьева, синий в полоску, жилет, бордовый галстук с
разводами, бордовый же уголок платка, твердо выглядывавший из верхнего
кармана, ботинки, начищенные будто бы негром преклонных годов, изучившим
русский язык, подсказывали, что Ахметьев вернулся от одного из памятников.
  - Маразматик и дерьмо! Он и в молодости был прохвост, а теперь и
вовсе противен! - выругался Ахметьев. - Ладно. Я спешу к Главному. Зайду,
расскажу.
  "Зайду, расскажу" надо было понимать как "Зайду, поговорим о
солонке..."
- Какие у него залысины благородные, - словно бы опомнилась Чупихина.
  - Как у Радищева...
  - Или как у Чаадаева, - добавил Бодолин. Может, съехидничал.
  Я все же не помнил, были ли у Чаадаева залысины. Я помнил его высокий
лоб. Но ведь и мне иногда при взгляде на Ахметьева приходил на ум Чаадаев.
  Я совсем уже было выпроводил Чупихину с Бодолиным к венгерским
кофейным аппаратам, как взял и заявился Башкатов с окончательно
обследованной им солонкой. Солонку захватили Чупихина с Бодолиным, а
Башкатов наклонился ко мне и зашептал:
  - У нее и голова отнимается... Подумай над моими заданиями. И не
тяни... В ближайшие дни не то еще будет...
  - Башкатов, - сказала Чупихина, - я, конечно, не Агата Кристи и тем
более не ее старуха Марпл, но и мне очевидно то, что очевидно всем.
  - И что же? - поковырялся в носу Башкатов.
  - Это же ты все устраиваешь, Башкатов.
  - Что все? - удивился Башкатов.
  - Всю эту авантюру с фарфоровыми изделиями. И ограбление Куделина
подстроил ты.
  - Я... - серо-голубые глаза Башкатова расширились чуть ли не в ужасе.
  - Нас же развозили в тот день в одной машине. Я видела, как ты
нервничал. И ты знал, что Куделин был у К. В. и получил солонку. Как один
из хранителей музея ты торчал в доме Кочуй-Броделевича и хорошо изучил его
коллекцию...
  - Господи, да зачем же мне вся эта авантюра? - недоумевал Башкатов.
Но он был растерян.
  - А я откуда знаю, Башкатов? - протянула Чупихина. - Всем памятны
твои розыгрыши. И Голощапова ты сделал посмешищем, даже двух свидетелей из
Америки изготовил... А сбор подписей под некрологом Михалкова,
баснописца-громовержца...
  - Ну, это на первое апреля, - Башкатов будто оправдывался. - И по
большой пьяни...
  - Розыгрыш был, конечно, мрачноватый и даже жестокий, - сказал
Бодолин, - но изящный и в своей черноте...
  - По пьяни, - повторил Башкатов. - По большой пьяни... А тут я
трезв... А с таким же основанием можно подозревать и Ахметьева...
  - Ахметьев в тот день не дежурил и ушел с работы часов в восемь...
  - Ну и что? Мог позвонить диспетчеру разъездов и узнать, кого и во
сколько отправят. С нами в машине ехал его сотрудник Мальцев. А Ахметьев
явно озабочен событиями с солонками...
  - Ты, Башкатов, в свой сюжет мог включить и Ахметьева, втемяшить ему
в башку черт-те что, заставить поверить в четырех каких-то убиенных, он и
озаботился... Ты и Мальцева мог включить в предприятие... Или они тебе
подыгрывают...
  - Чупихина, а ты ведь тоже ехала с нами в машине, - сказал Башкатов.
  - И устроила Куделину засаду в сговоре с К. В.
  - Окстись, Башкатов! - всерьез запротестовала Чупихина. - Окстись! Я
и не знала, что Куделин ходил к К. В.
  - Это еще надо проверить, - строго сказал Башкатов.
  - Башкатов, может, ты и развлекаешься! - вновь воскликнула Чупихина.
- А может, имеешь при этом и иную цель. Или эту цель тебе навязали внешние
силы? Но не увлекай в свои или чужие игры Куделина. Мы-то ладно, люди
ушлые. А он-то простодушный простофиля. Я его беру под свою опеку и в
обиду не дам!
  - Я не нуждаюсь ни в чьем опекунстве! - раздосадованно произнес я.
  - Чупихина, а что, у тебя на Куделина особые права? - поинтересовался
Башкатов.
  - Мы с ним... У нас с ним... - смутилась Чупихина. И, чтобы не
допустить ложных толкований, разъяснила:
  - Мы с Куделиным долго маялись вдвоем в памятном студенческом
отделе...
  - Скованные одной цепью, - подсказал Бодолин.
  - Можно сказать и так, - кивнула Чупихина.
  - Мне надоело это глупейшее обсуждение, я пойду, - сказал Башкатов. -
Тебе, Куделин, еще придется выслушать некоторые мои слова.
  Намерению его удалиться помешала возникшая в дверном проеме лахудра
Цыганкова.
  Прежде я наблюдал лахудру лишь издалека. Ну, не издалека. А на
расстоянии. Но наблюдал много раз.
  Судачили о ней в редакции всяко. На днях я вновь услышал о ней -
Сорвиголова и Оторви да брось. Именно про такую, уверяли, поется в
известной песне на мотив "Кирпичиков": "На окраине Рощи Марьиной на
помойке девчонку нашли. Сперва вы... мыли, потом вы... терли. И опять на
помойку снесли". На планерках нередко сетовали: в героях у нас - одни лишь
правильные школьники, а где улица, где подворотня, где притоны, где волны
сексуальной революции в школе, где неформалы, где хиппи, где прочие, где
боль за них, где их голос и их амбиция? Вот сыскали этот голос - некую
Цыганкову. Нина Соловьяненко, редактор школьного отдела, всегда привечала
парнишек и девчушек, пусть и всклокоченных, пусть и с перевернутыми
представлениями об истинных ценностях, но не подлых и умеющих рассказывать
об особенностях собственных и своих ровесников. Цыганкова, под
псевдонимами, писала заметки (условно - заметки) именно из подворотни,
притонов, стоянок хиппарей. Оказалось, что у нее есть слог, нервно-ломаная
ее писанина, вроде бы корявая, с грубостями, с неожиданными словечками и
сленгом, производила странное действие, но впечатляла свежестью чувств и
информации. На моих глазах в большой комнате отдела Цыганкова писала на
полу, разлегшись вольно и не обращая внимания на переступавших через нее
сотрудников. "Элиза Дулитл!" - пришло мне в голову, я ее пожалел. "Уж не
намерен ли ты стать полковником Пикерингом?" - спросил я себя. Мало ли кем
я был намерен стать... И кого-то - лицом и движениями - она мне
напоминала... Нравственные педанты фыркали при упоминании Цыганковой. И
действительно, она выросла на помойке и, видно, не закончила четырех
классов, живет в подворотне, курит травку, не может без группового секса,
от этой грязной швали надо держаться подальше, иначе заразишься, и
неизвестно чем, в газете есть рубрика "Журналист меняет профессию", так
вот Цыганкова нырнула в проститутки, готовит "Исповедь блудницы". Ну и
что, отвечали им, вы-то от нее не заразились, а газету хватать будут, мы
получим гвоздевые публикации.
  - Куделин, - сказала Цыганкова, - говорят, ты самый... этот...
вундеркинд в газете и щелкаешь кроссворды...
  В руке у нее была газета, в другой - ручка.
  - Конечно, Юлечка, конечно! - Башкатов в мгновенье стал изящным и
ласковым рыжим котом. - В кроссвордах он истинный ундервуд и Копенгаген!
  - Вопрос, - сказала Цыганкова, голос у нее был хриплый, прокуренный,
низкий. - Мифическое существо с телом быка, символ чистоты и
девственности. Восемь букв. Первая "е".
  - Ой, Куделин! Ой, не могу! Это же про тебя! - расхохоталась
Чупихина. - Это же надо! В самую точку!
  И рыжий кот Башкатов рассмеялся, смех укротить не смог.
  - Единорог, - сказал Бодолин.
  Он тоже развеселился.
  - Единорог? Подходит. Куделин, верно, что единорог? - Цыганкова
смотрела только на меня.
  - Единорог... - выдохнул я. - Верно.
  - А что ты такой медлительный? - спросила Цыганкова.
  - Девочка, он не только медлительный. Он... - не могла остановиться
Чупихина.
  - У моей старшей сестры в студенческие годы был знакомый Куделин, -
сказала Цыганкова. Она стояла, приклонившись к дверному косяку, изогнув
бедро, и словно никого в комнате не видела. Кроме меня. Я же глядел на ее
ноги в ссадинах, и в голове у меня вертелось глупейшее соображение: "На
таких коленях можно написать много шпаргалок".
  - Я не помню никакой Цыганковой, - сказал я. - Может, и знакомился,
но не помню...
  - Тот Куделин с сестрой дружил. Ее зовут Виктория.
  - Я не знал никакой Виктории Цыганковой. - Теперь я говорил чуть ли
не раздосадованно.
  - Я так и подумала, что ты не тот Куделин, - покачала головой
Цыганкова. Она по-прежнему смотрела только на меня, отчего мне было не по
себе, а все в комнате притихли. - Но я серьезно младше сестры. И она
папина дочь, а я - мамина. Когда я получала паспорт, папаша был временно в
бегах, и я взяла мамину фамилию. А у отца фамилия - Корабельников...
  Так... Еще раз приехали... Викина сестра... Элиза Дулитл! Эта Элиза в
шестом классе знала три языка...
  - Спасибо за единорога, - сказала Цыганкова. И бросила уходя:

Предыдущая Части Следующая


Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

Русская фантастика >> Книжная полка | Премии | Новости (Oldnews Курьер) | Писатели | Фэндом | Голосования | Календарь | Ссылки | Фотографии | Форумы | Рисунки | Интервью | XIX | Журналы => Если | Звездная Дорога | Книжное обозрение Конференции => Интерпресскон (Премия) | Звездный мост | Странник

Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг