Русская фантастика / Книжная полка WIN | KOI | DOS | LAT
Предыдущая                         Части                         Следующая
вершинах деревьев пошумливал ветер.
   Наутро Кригер, выйдя из сторожки, долго глядел на тёмные пики елей, и  на
блекло-серое от пасмурного дня море, и на низкое небо. Камни  в  бухте  были
снова окаймлены белыми полосками бурунов.
   - Может быть, это от вольфрама здесь  порча?  -  проговорил  он  наконец,
отвечая своим мыслям, и пошёл подстраивать рацию.
   С Центрального поста отозвался дед-ведьмак.  Доложив  ему  об  отсутствии
происшествий и саркастически покривив рот, Кригер спросил:
   - Правда ли, Иван Трофимович, что здесь  на  Лопатке  когда-то  старатель
погиб?
   - Мало ли их, шальных, поубивало, - проворчал старик в ответ. -  Всех  не
упомнишь. Да какой старатель?
   - Я не знаю, какой. Слышал, что кого-то здесь бульдозером задавило.
   - А, этот. Ты бы ещё вспомнил, кого громом пристукнуло при  царе  Горохе.
Я-то думал, ты про тех старателей, которые сейчас. У них,  почитай,  что  ни
неделя - или зарежут кого, или  потонет  кто.  Архаровцы,  одно  слово.  Как
только Сегедин с ними управляется - ведь уж не тот, что  прежде...  А  какой
был  человек!  Нет,  в  прежние-  то  времена,  ругай  их  не  ругай,  такой
криминогенной обстановки не было.
   Умное  слово  криминогенной  старый  диспетчер  выговорил   с   особенным
удовольствием. Он, очевидно, долго мог бы  ещё  рассуждать  о  сравнительных
достоинствах старых и новых времён, если бы Кригер не прервал:
   - Извини, Иван Трофимович. Так с бульдозером-то был ли  случай  на  самом
деле?
   - Был, был - ты, поди, ещё и на свет не родился. Немец такой. В  карьере,
что ли, уснул - я уж и не упомню. Бульдозерист потом сидел, а вышел -  давай
куражиться да по  бабам.  Жены  три,  чтобы  не  ошибиться,  переменил.  Как
перестройка началась, объявился безвинно пострадавшим да пошёл  в  политику.
Теперь, люди говорят, депутат, по Москве на черной Волге ездит... А чего  ты
этого немца вспомянул? Он что, заходил к тебе?
   Кригер нахмурился ещё больше обычного, пригнулся к  рации,  почти  прижал
микрофон к губам.
   - Что значит заходил?
   - Что обыкновенно, то и значит.  Он  там  ко  всем  заходит.  Могилу  его
потревожили, в старину ещё, когда фабрику строили. Он теперь  и  шляется,  к
кому ни попадя. И ведь ты смотри, какой бардак: раньше,  если  бы  случилось
такое явление либо, прямо скажем, феномен - сразу бы доложили, куда следует,
и учёные бы занимались. А теперь только сторожа жалуются - а всем наплевать.
Дожились.
   Неожиданно в наушниках возник чистый, молодой  и  уверенный  голос  Игоря
Марьяновича Подопригоры:
   - Алло, балагуры! Хорош эфир засорять. Пятнадцатый полчаса  пробиться  на
связь не может. Как поняли? Приём.
   Повесив микрофон на проволочный крючок, Кригер  долго  и  с  возрастающим
напряжением во взгляде смотрел в стенку прямо перед собою.  Наконец,  сделал
своё пережёвывающее движение губами и проговорил медленно, тяжело:
   - Никто не знает, говоришь? Я-то знаю. Теперь знаю.


                               Глава шестая.

                            В тюрьме и на воле


   Насколько неумолимо обстоятельства доказывали Степану Ильичу,  что  песня
его спета и осталось только глотать лекарства и ждать  конца,  настолько  же
упрямо он противился и настаивал на своём праве быть замеченным и уваженным.
   Невыносимо было смотреть и слушать, как Александр Петрович Малкин  -  его
нынешний начальник - складывает губы бантиком и  тянет  этак  сладко,  точно
густой сироп облизывая с ложечки: Я и вспоминать не хочу, Степан Ильич,  что
ты там писал министру геологии... Кто старое помянет - тому, сам  знаешь.  А
ты помни, что в моём лице ты нашёл друга,  и  за  мной  -  как  за  каменной
стеной.
   Одолевало  нездоровье.  Правда,  туберкулёз,  открывшийся  ещё  на  зоне,
удалось заглушить, но подступило множество мелких болезней. Иногда  Сегедину
казалось, что тело, когда-то служившее  верою  и  правдой,  теперь  решилось
мстить за то, что в своё время он пользовался им без меры. Раньше дородное и
крепкое, теперь оно усохло в жалкий полускелет с обвисшими складками кожи  и
по утрам злорадно  напоминало  о  себе  одеревенением  спины,  металлическим
вкусом во рту и дурным кружением в глазах. Лицо  тоже  изменилось.  Сохранив
общее очертание уширенной ото лба к щекам  трапеции,  оно  потеряло  цвет  и
свежесть и сделалось вялым, как у покойника. Бреясь по утрам, Степан Ильич с
досадою отмечал восковой оттенок кожи, грязноватую седину пробившейся щетины
и нехорошие складки вокруг рта. Но самая главная перемена была в  глазах,  и
именно её-то не видел Сегедин, глядя на себя в зеркало. Когда-то уверенный и
остро-схватчивый, взгляд его стал испуганным и злобным.  Не  замечал  Степан
Ильич и того, что в разговоре  он  теперь  избегал  смотреть  собеседнику  в
глаза, и от этого создавалось впечатление, что он лжёт.  За  угодливостью  и
суетливостью его нынешней манеры проглядывала  плохо  скрытая  неприязнь  ко
всякому  человеку,  а  в  особенности  к  тем  его  сверстникам,  кто   жили
благоустроеннее и покойнее его.
   Такая перемена произошла в Сегедине не сразу, а в несколько толчков.
   Наружно особенно тяжёлыми были первые годы  тюрьмы.  Лишённый  привычного
чувства победителя и  втоптанный  в  грязь  последнего  мыслимого  унижения,
Сегедин в эти годы был без остатка занят отчаянною борьбой за выживание. Его
спасало то, что он почти не задумывался над своим положением, а озабочен был
только тем, как сберечь лишнюю копейку к ежемесячному ларьку и как  спастись
от особенно  болезненных  издевательств.  Тянувшиеся  бесконечно,  эти  годы
промелькнули как один день, и впоследствии Сегедин без усилий законопатил их
в самом дальнем и глухом углу памяти.
   На пятом году срока все невзгоды заслонила болезнь. Это была  его  первая
серьёзная болезнь в жизни. Ранее мечтавший о больничке, точно о рае  земном,
теперь Сегедин попал в неё так крепко, что не  чаял  и  выбраться.  Тюремный
врач, гонявший зэков на работу с несросшимися переломами - Левая тебе  и  не
нужна. На сортировке одной правой справишься, - только  фыркал,  разглядывая
рентгеновские снимки сегединских лёгких, да морщился,  далеко  отставляя  от
себя рукою в резиновой перчатке баночку с сегединской красноватой  мокротой.
Из больнички Сегедина выпустили на  лёгкую  работу:  доходить.  Тут  наконец
тюрьма оставила его в покое.
   Как-то сразу получилось, что его перестали использовать как петуха  -  на
эту должность нашлись  зэки  пожирнее  и  поздоровее.  Как  у  опущенного  и
туберкулёзного, никто не отбирал у него пайки и никто не  покушался  на  его
кружку с пробитым дном.
   Работы по уборке барака и расчистке снега по-прежнему хватало, но  голова
Сегедина неожиданно оказалась свободной для мыслей.  И  мысли  не  заставили
себя ждать.
   Началось с воспоминаний. Оказалось, что  Степан  Ильич  помнит  всю  свою
прошедшую жизнь до таких мелочей, которые  казались  навсегда  похороненными
под спудом наслоившихся  на  них  событий  и  тревог.  При  этом  Сегедин  с
удивлением обнаружил, что, считая себя человеком умным и в  высокой  степени
способным к тому, что он называл нравившимся ему  словом  анализировать,  он
никогда не задумывался над тем, на что эта способность направляла его  жизнь
до ареста.
   Открылась и ещё одна неожиданность. Раньше он искренно считал  себя  выше
тех людей, которые не умели анализировать так быстро и так  точно,  как  он.
Столь же искренно он уважал  других,  которые  могли  анализировать  так  же
хорошо, как он сам, или ещё лучше. При обратном огляде выяснялось, что люди,
на которых он  поглядывал  когда-то  свысока,  всегда  стояли  ниже  его  на
общественной лестнице. То были рабочие на горно-обогатительной фабрике;  его
собственные недалёкие, как он полагал,  заместители;  наконец,  его  младший
брат Фёдор. Уважаемые же им люди были всё  или  в  сегединских  рангах,  или
крупнее:  однокашник  и  начальник  Юра  Алданов,  заместители  министра  и,
наконец, фигура почти олимпийская: министр среднего машиностроения.  Теперь,
пользуясь невольным досугом, Степан Ильич спрашивал себя: впрямь ли судил он
о людях по уму и способностям, или же по чину их? Кроме того,  ему  начинало
казаться, что и пьяное быдло  -  его  рабочие,  -  и  недалёкие  замы,  и  в
особенности брат Федька знали о жизни что-то такое, что оставалось скрыто от
его, Степанова, острого буравящего взгляда.
   Ему часто вспоминалась бабка по отцу, старая  немка,  которая  в  детстве
тайком читала им с братом из немецкого Евангелия и  кое-как  переводила  для
старшего, плохо понимающего по-немецки,  на  русский  язык.  Бабка  особенно
излюбила притчу о двух строителях: как один построил дом на песке  (auf  dem
Sand), а второй на камне (auf dem Stein).  Теперь  Сегедин  видел  сам  себя
таким строителем, всё воздвигавшим своё здание на зыбучих песках, но наконец
прозревшим и заново принявшимся выкладывать фундамент на гранитной плите.
   Его не смущало то, что  прозрение  наступило  лишь  к  пятидесяти  годам.
Критически перебирая свои прежние воззрения, он пересмотрел в  том  числе  и
взгляд свой на время. Когда-то он считал день пропавшим, если он не  был  до
предела наполнен встречами, телефонными звонками, обходами фабрики и карьера
или, на худой конец, посещениями любовниц. Он безгранично презирал  работяг,
глушащих водку, чтобы убить оставшиеся до сна часы, и пенсионеров,  стучащих
костяшками домино во дворах Владивостока и Москвы (в Сопковом не было уютных
дворов, а на Лопатке не водилось пенсионеров).  Теперь  же  он  увидел,  что
ценность времени не зависит от количества втиснутых в него  дел.  Забивающий
домино старикан распоряжается своим днём не менее, а  может  быть,  и  более
мудро,  чем  неутомимо  занятый  руководитель.  Один   год,   по   видимости
бессмысленно протянутый после пятидесяти, может  перевесить  пятьдесят  лет,
проведенные в сознательной  деятельности.  Больше  всего  радовался  и  даже
умилялся Сегедин тому, что ни малейшей горечи не испытывает он при  мысли  о
двух третях жизни, прожитых не так.
   Новый  строй  мысли  сказался  и  внешне.  Возможно,  то   было   простое
совпадение,  но  туберкулёз,  по   всем   медицинским   канонам   признанный
неизлечимым, взял  да  и  отпустил  питающегося  одним  хлебом  да  баландой
осжденного. Сегедин не только не зажмурился, но даже ухитрился  прибавить  в
весе несколько килограммов.
   Тут грянула амнистия.
   Бессознательно рассчитав силы на десять лет срока,  Сегедин  в  последние
годы уже и не тяготился жизнью в неволе. Часто,  пересекая  зону  по  делам,
бросал он взгляд на эти ворота, замыкающие бетон и колючую проволоку зонного
ограждения и, на первых порах в злой тоске, а впоследствии спокойно думал  о
том, что такое  простое  для  вольного  дело:  отсчитать  тридцать  шагов  и
оказаться наружи - для зэка так же недоступно, как полёт на Луну.
   И вот, на год раньше ожидаемого и вновь не по своей воле, он  сам  прошёл
эти тридцать шагов, одетый в те же джинсы и в  ту  же  ковбойку,  в  которых
десять лет назад его вывели из владивостокской квартиры.
   На той стороне бетонной ограды, которая отсюда вполне сошла бы за  ограду
гражданского предприятия, он сразу понял,  что  освобождение  мучительнее  и
жесточе ареста. И тотчас же его смял, взмёл и закружил вихрь новой жизни.
   Хуже всего были встречи с близкими.
   Почему они так назывались?! Заклятый враг - начальник отряда - ближе  был
Степану Ильичу, чем эта старуха,  которую  ему  нужно  было  снова  называть
женой. Или этот неприятный мордатый парень - как в нём узнать родного сына?
   А дочь? Когда-то смешливая и любящая подластиться девчушка - теперь разве
что официально не называется блядью. Она же не  говорит,  она  шипит  змеёй.
Может быть, она близкая?
   Горек пришёлся Степану  Ильичу  Владивосток,  куда  он  ехал  всё-таки  с
некоторой надеждой.
   Тут,   как   по   нечистому   наущению,   дошёл   до   него   слух,   что
Генка-бульдозерист, ещё до его директорства на Лопатке  раздавивший  сонного
старателя, ловко сумел вывернуть судимость себе на пользу и теперь  до  него
рукою не достать. Едва ли не в Думе заседает. Вспомнились и другие  истории,
шепотком разносимые по зонам - о Буриеве, например.И  ухватился  Сегедин:  а
я-то чем хуже? Уж я по  всем  статьям  пострадал  от  застойного  произвола.
Раньше называлось хищение государственного имущества, а нынче  был  бы  я  -
пред-при-ни-ма-тель! И самое главное: из Владивостока никаких льгот себе  не
выхлопочешь, тут Толстошеиным  с  Наздратенками  не  до  сегединского  дела.
Значит, ехать в Москву. Значит, не видать  больше  постылых  физиономий  так
называемой семьи.
   Наскрёб Степан Ильич денег на плацкартный билет в поезде Россия. Топтался
у кассы, разглядывая желтоватую бумажку с бледной компьютерной печатью.  Ох,
не так езживал он когда-то в столицу! Про поезда и знать не знал:  откуда  у
руководителя время в них трястись? В аэропорт приезжал к окончанию  посадки,
к начальнице смены подходил с коробкой конфет, с шампанским, с  французскими
духами - и без всякой регистрации был в самолёте первым на лучшем  месте,  и
стюардессы строили ему глазки. Перетряхивает жизнь людей.
   Перед самым отъездом нагрянул во Владик брат Федька. Носило его в рейс  -
а теперь возвращался в Сопковое, куда в этот приезд Степан Ильич  ни  ногой.
Не хотелось Сегедину видеть и брата. Знал,  что  при  виде  ещё  одного  так
называемого родного лица ничего не испытает, кроме  бессильной  злобы.  Хоть
бросайся с кулаками - да где взять кулаки на такого лба?
   Не хотелось, а пришлось - и нежданно эта встреча принесла облегчение.
   Вся родня - кроме, может быть, сына, которому на  всё  было  наплевать  -
смотрела  на  Сегедина  с  затаённой  опаской.  В   разговорах   старательно
обходилось всё, связанное с его отсидкой - а о чём же ещё говорить недавнему
зэку, как не о зоне?
   Федька же, с ходу облапив ручищами, отстранил, посмотрел голубыми глазами
да как гаркнет:
   - Ну, здоров, зэчара! Червонца-то не домотал - надоело, что ли?
   И захохотал, ласково оглядывая брата.
   Федька не похудел и не погрузнел. Всё такой же был  здоровый,  как  лось,
только волосы стали цвета соли с перцем.
   - Так за встречу, что ли? -  и  сразу  потянул  из  дорожной  сумки  литр
импортной водки.
   - Мне нельзя, - угрюмо отказался Степан.
   - А мне можно? - отмёл Фёдор. - Я, если хочешь знать,  вообще  абстинент.
Йоги не пьют. Но за встречу-то надо?
   И Степан Ильич оценил, что, верно, надо. Здоровье беречь! - а на кой оно,
здоровье?
   Сели, выпили. Выпила с ними и Галина, и уже не казалась чужой бабой. Тоже
ведь и её можно понять. Девять лет ждала, письма писала. Замуж ни за кого не
перевышла, хотя и  оставил  её  Сегедин  очень  видной  женщиной.  А  теперь
долгожданный муж вернулся и за две недели двух слов не сказал. То  лежит  на
диване, то ходит из угла в угол, что твой зверь в клетке.
   Федька балагурил, рассказывал анекдоты про президента, который сейчас как
раньше генсек, про каких-то новых русских. Не забывал подливать, но сам  пил
умеренно и брата не неволил. А Степану водка вдруг пошла в охотку, чего  сам
не ждал, и, хоть и не шутил и не  смеялся,  но  разговорился  и  он  и  стал
вспоминать случаи из прежней, директорской жизни. А когда Галка пошла  спать
- поцеловала его при  шурине,  а  раньше,  наедине,  не  решалась  -  совсем
развязался у Сегедина язык. Рассказал он брату обо всём, чего  не  собирался
открывать никому и никогда: и как в первую ночь после ареста на него  надели
юбку, и как жил он  на  зоне  петухом,  и  как  болел  туберкулёзом,  и  как
внутренне  переламывался.  Фёдор  слушал  внимательно,  то  поддакивая,   то
вставляя вопрос.
   Наутро Степан Ильич уже жалел, что спьяну  разоткровенничался  с  братом,
которого привык считать сопляком и непутёвым. Сорок три года  мужику,  а  ни
жены, ни детей. Не сидел, а хуже бича.  Перекати-поле.  А  получалось,  что,
раскрыв брату душу, Степан Ильич попал к нему в зависимость.  И  чего  ради?
Один пьяный базар, и больше ничего.
   Но Фёдор не обращал внимания на братнино похмельное раскаяние. На  правах
более опытного в нынешней жизни, он как ни в чём ни  бывало  наставлял  его,
как вести себя в Москве, к кому идти, как себя держать. Он как  бы  оказался
теперь старшим, но ничуть не кичился этим и говорил со Степаном просто,  без
гонору. Степану это в глубине души нравилось, и он, хоть  и  огрызался,  сам
про себя удивлённо отмечал, что младшй - единственный из вольных, кто ему не
в тягость.
   Фёдор всучил брату пятьсот долларов на дорогу, заверив, что  после  рейса
денег у него у самого шквал, и тут  же  научил  менять  валюту  на  рубли  в
обменном пункте: К мафии и не суйся. Тебе  с  твоим  паспортом  сразу  новая
статья. А в последний момент, махнув рукою так, будто вбивал  несуществующую
шапку в грязный вокзальный пол, Фёдор воскликнул:
   - Чего ж я думаю, к едрене матери? В Москве  сто  лет  не  бывал.  Пойдём
менять твой билет. В СВ поедем.
   Неделю шёл поезд до Москвы. Неделю всё вправо и  назад,  вправо  и  назад
откручивалась за окном то тайгою, то степью всё  одна  и  та  же  страна.  А
братья сидели в двухместном купе за жиденьким  столиком  -  или  казался  он

Предыдущая Части Следующая


Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

Русская фантастика >> Книжная полка | Премии | Новости (Oldnews Курьер) | Писатели | Фэндом | Голосования | Календарь | Ссылки | Фотографии | Форумы | Рисунки | Интервью | XIX | Журналы => Если | Звездная Дорога | Книжное обозрение Конференции => Интерпресскон (Премия) | Звездный мост | Странник

Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг