Русская фантастика / Книжная полка WIN | KOI | DOS | LAT
Предыдущая                         Части                         Следующая
тысячелетиях, в смертной муке вспоминает те дни, когда был  он  еще  могучим
ангелом и видел небо; и как и ему - воспоминания дают силу не умирать  духу,
подниматься выше этот грязи! Болота, темного  облака,  топи...  О,  любимая,
останься со мною, не меркни! Прошу!  А  я,  ведь,  даже  и  не  знаю  твоего
имени... Но я знаю тебя лучшего кого бы то ни было во  всем  мире.  В  одном
мгновенье - вечность. Я пробыл с тобой вечность! Господи, не дай мне сойти с
ума! Вырваться - как же жажду вырваться из смерти туда - в жизнь...
   Вот - что-то  рвануло  поблизости.  Я  сижу  тут,  забившись  в  угол,  в
полуразрушенном доме - на улице этот адский свинцовый стрекот - кто-то вопит
- пахнет кровью - воздух  упругий,  гневливый  -  грудь  давит...  Еще  один
разрыв... Кажется, меня зовут - нет не меня - кого-то другого.
   Вот берусь писать  стихотворение  -  понимаю,  что  оно  может  оказаться
последним... Быстрее, быстрее вырвать эти строки:

   Как же жаль, что я не птица,
   Нет и крыльев у меня,
   И что очи боли спица,
   Вырвала, лишив огня.

   И вот стою в кружении,
   Из стали, лиц и слов,
   Весь в боли и молении,
   Здесь без любви, без снов.

   И круговерть железная,
   Срывает кожу, плоть,
   А высь - а высь небесная,
   Жива - за дымом хоть.

   Как жаль, что я не птица!
   Да - вырваться, лететь,
   За той - в душе хранится,
   Лететь, над адом петь!.."

   Стихотворение еще было не закончено, однако, дописать его Диме  не  дали;
со двора налетела целая волна  отчаянных  воплей,  ворох  взрывов,  безумная
трескотня пулеметов...
   К Диме подбежал их командир - лицо все в копоти, а  в  глазах  -  твердое
знание того, что надо делать и,  затаенный  до  поры  до  времени,  ужас  от
непонимания, что это его окружает, и что за безумие, и по какой  причине  он
творит.
   Со злобой, стараясь вырвать из груди  эту  боль  непонимания,  эту  жажду
НЕДОЗВОЛИМОГО, заорал он на Диму:
   - Ну, что ты тут расселся?! В  атаку!  На  прорыв!  Ты  понял,  рядовой?!
Встать!
   Он вырвал из Диминых рук тетрадь, отбросил ее в сторону, побежал  куда-то
дальше...
   - Все, на прорыв! - неслось по полуразрушенному зданию эхо его воплей.  -
Времени нет! Нас окружают!..
   Дима вскочил было, подхватил  автомат  свой,  но  тут  заскрипел  зубами,
автомат отбросил, подхватил смятую  тетрадь  -  отполз  в  густую  тень  под
рухнувшим перекрытием, забился там в самый темный угол - и, едва  видя  пред
собою лист, продолжил писать дрожащей рукою, и писал он теперь не шифром, но
обычным русским языком:
   "И, вновь, они хотят, чтобы я бежал куда-то...  Бежать...  Предательство?
Трусость? Что я задумал - называют дезертирством. Не  хочу  оправдываться...
Да, черт, оправдываться не хочу! Хочу крикнуть во весь голос! Нам всем  надо
уйти отсюда...

   Здесь нет героев - здесь есть пустота,
   И кто мы - не знаю, но с болью чета.
   И кто создал этот рокочущий ад,
   И нами порушил цветущий сей град?..

   Веленьем чего, должен здесь я страдать,
   И ради ли мира людей убивать?..
   Кто я, - есть ли воля, иль робот пустой?
   И кто нынче правит в безумии мной?..

   Но, я вырываюсь из адских кругов,
   Я вихрем пронзаю заслоны богов,
   Я дьявол, восставший из темных оков,
   Лечу ж я тебе в вое вольных ветров!

   Вот - написал. Не знаю - пусть винят меня в трусости. Им ли винить меня?!
Им ли, убийцам?!... Да, они двинулись на очередной прорыв. Да,  вновь  будут
бежать стрелять,  вновь  -  кого-то  потеряют,  вновь  изможденные,  пустые,
копящие до иных времен боль свою, залягут в какой-нибудь грязи  на  ночь;  и
вновь бег, вновь стрельба по людям...
   Нас будут подбадривать словечками о доблести, о долге... В чем доблесть -
стрелять незнамо за что по людям?! Долг -  перед  кем,  перед  чем?!  В  чем
долг?! Для чьего блага этот самый долг...
   Я не боюсь смерти физической - боюсь духовной. А здесь все пронизано этим
умиранием - чернота вливается из лиц, из стен, из пламени, из трупов...
   Вижу трусостью оставаться здесь, в Аду. Тупо  двигаться  с  общим  вязким
течением к бездонной  пропасти...  Нас  окружили...  Что  же  -  я  попробую
прорваться из этого круга к свету, к НЕЙ..."
   И тут Дима замер минут на десять, и не слышал он больше ни  разрывов,  ни
криков удаляющихся...
   С какой же нежностью, лелея в душе словно хрупкий  цветок,  нырнул  он  в
хрустально мягко-лиственные воспоминания - из этого то ада... Рука его вновь
задвигалась по листку стремительно выводя стих:

   Там где-то был город огромный и шумный,
   И трижды чуждый мне,
   Я жаждал темноты безлунной,
   Бежал там в творческом огне.

   И город был совсем ничтожен,
   Закрыт для сердца и души,
   Весь мир в душе моей положен
   Во царстве лиственной тиши.

   Но вот лишь лик - один, весь в свете,
   Один - весь город поглотил,
   Напомнил - я ведь в жизни лете,
   Вдруг мир весь светом озарил.

   Преобразил мой взгляд и мысли,
   И стены светом озарил,
   И милы толпы в граде были,
   Тот лик меня, как дуб, взрастил.

   И вот - разлука, но я помню,
   Очей прекрасных родники,
   Отца и духа, сына тройню,
   И звезд безбрежных огоньки!"

   И вновь Дима замер, потому что совсем поблизости услышал речь, тех людей,
на родине  которых  они  творили  убийства  и  разрушения.  Голоса  войны  -
отрывистые, все время скрывающие внутреннюю надрывную боль...  О  эти  герои
местного масштаба, охотники за головами, о эта  злоба...  злоба...  злоба  -
переплетающаяся, сталкивающаяся, набирающая обороты в этом кровяном, давящем
грудь воздухе...
   От этих голосов -  вновь  напряженных,  вновь  темных  -  боль  отдалась,
разрезалась по Диминой голове. Он едва сдерживался, чтобы не застонать.
   Они подняли оброненный Димой автомат, долго  обсуждали  что-то,  потом  -
дали  молотом  в  череп  врезавшуюся  дробь  -  один  из  них  заглянул  под
перекошенную плиту, где укрывался Дима.
   Дима хорошо видел смуглое, бородатое лицо - метнулся страх, но тут  же  и
тошно, ему стало от этого страха. У Димы в голове горной рекой неслись мысли
и, казалось ему, что он их записывает...
   "Ведь это же Человек. Ведь в нем же чудо Творца - Жизнь. Почему, велением
кого иль чего, мы должны бояться друг друга? Почему  я  должен  считать  его
своим врагом, а  он  меня  -  своим.  Что  это  за  безумные  обстоятельства
причиняющие боль и мне и ему - заставляющие меня  тут  прятаться,  а  его  в
напряжении оглядываться, высматривая ловушку? Почему мы  должны  делать  то,
что обоим нам причиняет боль, то от чего мы бы оба  с  радостью  избавились.
Что же эта за  сила  незримая,  которая  не  дает  всем  нам,  людям,  стать
свободными? Да какой он враг?! Враг мой - пустота. А с этим  вот  человеком,
мы могли бы сидеть возле костра, в окружении гор. Ах, сколько  бы  чудесных,
горных сказок он мог мне поведать!"
   Горный человек не мог видеть Диму - однако, что-то неладное  почувствовал
он в темноте под перекосившимся блоком, вскинул винтовку...
   Дима увидел, что дуло направленно прямо в его  лицо.  Время  замедлилось,
растянулась в тонкую, натянувшуюся до предела черту.  Вот  с  улицы  долетел
разрыв - не сразу - он медленно, тягуче, вязко завибрировал, передаваясь  от
стен пронзительной, точно пульс умирающего дрожью, к Диминой спине.  Дуло  -
пронзительный черный кружок, словно пустая глазница смерти.
   Больно было смотреть в эту черноту - она иглами жгла глаза,  она  вот-вот
должна была прорваться - стремительно дотянуться  до  него...  Не  было  сил
оторваться  от  этого  режущей  черноты  -  она,  расширяясь,  гипнотизируя,
направлялась в самые глаза...
   Вихрь чувств и мыслей, не оформившись в ясное, бурлящим вихрем взметнулся
в Диминой голове, и разбившись о незримый купол, вновь  вобрался  в  ровные,
текущие средь замедленного времени берега: "Ну вот и все - так нежданно, так
негаданно смерть пришла за мною. Жаль  той  сознательной,  молодой  жизни  в
которой столько бы я еще мог сделать... как жаль, как до слез, господи!  Как
же жаль того,  что  то  мгновенье  было  последним  -  с  ним  и  уйду  я  в
вечность!..."
   Чернота стала наполняться багрянцем, затем что-то надвинулось и  принесло
грохот - такой грохот, что бетонное укрытие должно было рассыпаться в прах -
Дима больше ничего не слышал. Однако, он оставался недвижим,  и,  видя,  как
заполняется пред ним мир тьмою, ожидал окончания...
   Горный человек посмотрел прямо на него, перекинул через  спину  винтовку,
несколько раз раскрыл и закрыл рот - поднялся  -  и  вот  его  уже  не  было
видно...
   Темнота нахлынула на Диму - глаза  наполнялись  ею,  тело  он  больше  не
чувствовал. Не было больше и боли, не было напряжения:
   "Я не хочу исчезнуть в черноте! Я хочу вернуться в Рай! Пустите же меня!"
- безмолвный вопль взметнулся в душе его...
   Нежданно нахлынули поэтические виденья:

   Он скакал на коне, по родимым лугам,
   Вокруг росы цвели, по зеленым долам.
   Вон поток ясных вод - золотистый чуток,
   Чрез него белый конь - в пенье радостном - скок!

   Впереди же она, на холме, средь цветов,
   Там сидит в тишине, среди гор-облаков.
   Ветер власы ее поцелуями вьет,
   А она пенье слов над просторами льет.

   И в руках тех цветы, обнимают ее,
   Жизнь, сказания в них из нездешних краев.
   В мягком облаке снов обернется она,
   И поймешь, что она в мире целом одна.

   Что она целый мир, что поля, где скакал
   На коне и простор перед нею весь мал.
   Что она выше снов, что она из ветров,
   Что она из богов - вышел ты из оков!

    *     *    *

   Катя очнулась. Увидела над стиснутыми тисками, грязными крышами,  старых,
обветшалых домов низкое, блекло-серое, вот-вот  готовое  дождем  разразиться
небо... Она видела одним глазом, да и то - через кровяную дымку,  на  втором
же глазе расползлось что-то горячее, непроглядное, жгучее.
   Попыталась пошевелиться - боль  все  тело  охватила.  Все  заломило,  все
заполнилось давящим, ломающим. Нет - пусть даже ее никто и не видит - она не
может себе позволить застонать...
   Тут вспомнилась последняя ночь - хотелось, чтобы это был  лишь  кошмарный
сон - но нет - это была жизнь.
   "Перегарный" отвел ее в  камеру,  где  все  стены,  и  пол  обильно  были
залеплены слоями спекшейся крови. Даже и он - потерявший  всякую  совесть  -
остановился пред нею - увидев ясный взор  ее,  и  ощущая  в  деградировавшем
своем сознании что-то, что он прикрыв глаза со  злостью  отогнал  -  начался
кошмар...
   Катя и не помнила почти ничего...
   Больно  было  только  при  первых  ударах;  потом  пришло  спокойствие  -
понимание того, что она не выдаст ИМ своих родителей, чтобы с ней не делали.
Она знала душевную свою силу, а потому и не боялась, что  выдаст,  потому  и
оставалась спокойной...
   Она помнила, что упала  на  окровавленный  пол,  и  тут  к  "перегарному"
присоединился еще кто-то, желающий "взяться" - они  били  ее  ногами,  потом
устав, отливали водой, разговаривали о каких-то своих делах -  о  воспитании
детей, о дачных участках, ждали пока она очнется - вновь били.
   Потом у Кати горлом хлынула кровь и дальше она уже ничего не помнила...
   Сколько времени она так пролежала? Что это за подворотня? Что с  родными?
- Ничего этого она не знала, и еще раз попыталась подняться...
   Нет - тело было слишком разбито, чтобы подняться на ноги.  Она,  все  же,
смогла, облокотившись на руки,  прислониться  к  чему  то  спиной,  оглядеть
единственным зрячим глазом себя.
   На ней было разорванное, мешковатое рубище, под которым виделось и тело -
все покрытое отеками, ссадинами, запекшейся кровью; вывернуты  сломаны  были
два пальца на правой руке - те самые музыкальные пальцы,  которыми  она  так
прелестно играла когда-то на пианино... Огляделась - кругом большие мешки  с
мусор, а все это - глухая подворотня, подобная камере, отгороженной от всего
мира непреодолимыми стенами.
   - Ты теперь, наверное, Квазимодо. - спокойным,  светлым  шепотом  молвила
Катя, переваливаясь на кровоточащие колени, склоняясь над лужей.
   Да - лица больше не было. Бесформенное, распухшее, перемолотое сапогами -
еще кровоточащее - даже и волосы ее потемнели от крови:
   - Что же... -  тихий  голос  спокоен  -  в  нем  внутренняя  несокрушимая
гармония, в нем - любовь к Жизни, к самой Любви, к  Творцу,  ко  всему  Миру
прекрасному, а не к  каким-то  жалким  подвальчикам  в  которых,  так  жалко
пытались сломить ее душу. - Что ж... Родителям я скажу, что на  меня  напали
хулиганы. И это не оттого, что боюсь ТЕХ, даже и не от понимания  того,  что
все устроено так, что все равно "правда" останется у  них.  Просто,  если  я
расскажу родным, их ждут страшные чувства: ненависть к тем,  попытки  мести,
тоска, ужас. Безрезультатные суды на которых проведут они в криках, в спорах
многие дни, бессчетные письма по всяким ведомствам - а  подвале  "возьмутся"
за кого-нибудь другого... Нет - я, лучше, скажу, что ничего не помню -  это,
в общем-то и правда. Ради спокойствия родителей скажу так...
   Из туч начался дождь; лужа над которой  склонилась  Катя,  замутилась,  и
ничего там уже не было видно.
   Наступили сумерки, когда она, наконец, смогла  подняться.  Уже  в  ночном
часу, дошла он до метро,  там,  опустивши  голову,  прошла  возле  дремлющей
старушки-вахтерши. В  безлюдном  вагоне  доехала  до  вокзала,  там  села  в
последнюю электричку...
   Мучительно было осознание того, что вызовет ее появление в доме. Она  уже
видела слезы матери, она видела побагровевшее  лицо  отца;  брата  грозящего
расправиться с мерзавцами - только бы вспомнила  она  их.  Она  готова  была
пройти еще раз через все, лишь бы только не приносить в дом эту боль...
   И ей мучительно, гораздо мучительнее, пережитого, было переступить  порог

Предыдущая Части Следующая


Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

Русская фантастика >> Книжная полка | Премии | Новости (Oldnews Курьер) | Писатели | Фэндом | Голосования | Календарь | Ссылки | Фотографии | Форумы | Рисунки | Интервью | XIX | Журналы => Если | Звездная Дорога | Книжное обозрение Конференции => Интерпресскон (Премия) | Звездный мост | Странник

Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг