Раздел 1.
Во всех наших рассказах о встречах с
привидениями очень много общего, но это,
уж конечно, не наша вина, а вина самих
привидений...
Джером К.Джером
– Я бы не советовал вам ехать: дорога плохая да и машина у вас барахлит
– застрянете.
Стюарт Грейвс зябко повел плечами и подвинулся ближе к огню. За окном
темнело. Комната медленно тонула во мраке, едва освещаемая зыбким пламенем
камина.
– Пустяки, – отмахнулся я, – всего какая–нибудь сотня миль.
– По прямой, – уточнил Грейвс.
– Ну, сто двадцать, – согласился я. – Не уговаривайте, Стюарт, все
равно не останусь. Только вечер потеряем. Поедем лучше вместе.
– Спасибо за приглашение... – Грейвс поудобнее устроился в кресле. –
Лучше потерять вечер, чем рисковать ночью. Я уж как–нибудь обойдусь.
Глазго хороший город, а «Красный петух» отличная гостиница. Утром же
Гартман обязательно пришлет автобус. Он по–немецки точен, хоть и живет в
Шотландии. Так что, мистер Торопыга, завтра увидимся... если с вами,
конечно, ничего не случится по дороге.
– А что со мной может случиться?
Грейвс долго молчал, задумчиво попыхивая сигарой.
– Мало ли что, – уклончиво заметил он, – шотландская ночь полна
странных вещей.
Он так и сказал: «странных вещей». Типично по–английски, даже с
ударением. Но я не внял.
– Бред! На вас, Стюарт, коньяк плохо действует: вы склоняетесь к
мистике, а я марксист и в «странные вещи» не верю.
Но, уже сев за руль старенького «воксхолла», я понял, что поторопился.
Грейвс, наверное, был прав. Не в предсказании «странных вещей», а в своем
английском благоразумии. Ночь сразу же навалилась на меня безлунной
дождливой темью. Робингудовский черный лес казался непроницаемым. Фары
освещали грязные, засыпанные хворостом рытвины – точь–в–точь как на
знакомых российских проселках. Шотландская грунтовка в лесу оказалась не
лучше, и моя дряхлая «автостарушка» только поскрипывала, наезжая на
обнаженные корни дубов или вязов – я не различал их в темноте. В общем,
как говорится, не хвались отъездом, а хвались приездом. Но отступать было
поздно: позади ждал Грейвс, набитый дурацкими остротами.
Я давно мечтал проехаться по дорогам Шотландии: почему–то казалось, что
в шотландской «глубинке» все сохранилось, как в романах Вальтера Скотта, –
и скалистые горные склоны, и малахитовые луга, и овечьи стада с пастухами
в классических юбочках, и родовые замки в запущенных охотничьих парках.
Когда в Глазго открылся симпозиум физиков–«нулевиков», на котором я
присутствовал в качестве единственного советского делегата, меня все время
томило невысказанное желание удрать в «глубинку» к вальтер–скоттовской
старине.
И случай представился, когда профессор Гартман, круглолицый розовощекий
директор экспериментальной лаборатории по изучению дискретности
пространства, пригласил Грейвса и меня к себе в лабораторию и даже весьма
любезно пообещал прислать за нами автобус.
По каким–то неведомым мне причинам для изучения дискретности
пространства англичане не нашли лучшего места, чем старый Ардеонейг,
захудалый городишко в ста с лишним милях от Глазго, на берегу длинного,
похожего на интеграл озера Лох–Тей. Но это и была вальтерскоттовская
Шотландия, и потому я, пренебрегая благоразумными советами Грейвса, так
храбро ринулся по бездорожью в дождливую шотландскую ночь, полную
«странных вещей». Я уже слышал в лесу рог, возвещавший о начале рыцарского
турнира, и предвкушал встречу с самим Роб Роем, ожидавшим меня за кружкой
пива в деревенском кабачке у дороги. Но время шло, а кабачок так и не
возник в темноте, и рог уже не звучал, и Роб Рой, должно быть, устал ждать
и ушел к себе в горы, а дорога тянулась все в том же густом и черном лесу,
двигатель моей «старушки» чихал и кашлял, и к часу ночи, должно быть, я
проскочил поворот на Лох–Тей.
Нехорошо помянув английских дорожников, я развернул машину и включил
дальний свет: фары выхватили из ночи матово–серые стволы дубов и узкую
ленту грунтовки, пропадающую где–то впереди в бездонной синеве леса.
Машину трясло и бросало из стороны в сторону. Невольно напрашивалось
фантастическое сравнение с космонавтом–пионером, пробивающимся на
супервездеходе в джунглях Венеры, но «старушка» тут же вернула меня от
фантастики к действительности, тряхнув так, что я едва не разбил лоб о
ветровое стекло. А дорога то исчезала, то снова возникала в танцующем
свете фар, извивалась перед машиной, вставала на дыбы, пытаясь перевернуть
и накрыть меня. Вдруг она дернулась и затихла. Я понял, что дальше
придется идти пешком: мой «супервездеход» не выдержал тряски.
Чертыхаясь и проклиная ни в чем не повинного Грейвса, розовощекого
Гартмана и собственную бесшабашность, я вылез из машины и открыл капот.
Зачем – непонятно: двигатель я знал плохо и тусклая лампочка под капотом
ничего не объяснила, кроме моей беспомощности. Что делать? Я осторожно
потянул какой–то проводок, и лампочка, издевательски вспыхнув, погасла.
Мой нервный смех в темноте ничего не изменил, его попросту никто не
услышал. Где–то в чемодане у меня валялся карманный фонарик. Я кое–как
нашел его, щелкнул выключателем и, развернув карту, начал изучать
обстановку. По–видимому, мой «воксхолл» застрял в шести милях от Лох–Тея,
маленького городка на берегу озера. Шесть миль – это полтора часа хорошей
ходьбы. Не торчать же мне всю ночь посреди леса! «Дойду до Лох–Тея, –
подумал я, – а там до Ардеонейга наверняка ходит автобус». Словом, я запер
машину, подхватил чемодан и зашагал по грунтовке.
Пройдя сотню метров, я чуть не вскрикнул: где–то впереди мерцал огонек.
Я побежал к нему, спотыкаясь о корни и сучья, роняя поминутно то фонарь,
то чемодан. А огонек то пропадал за лесом, то появлялся вновь и, наконец,
распался на несколько огней, которые показали мне, что стоял я у ворот
самого настоящего старинного замка.
То был типичный вальтер–скоттовский замок – трехэтажный, с непременной
башней на правом крыле. Длинная узкая терраса опоясывала стены и
скрывалась в густом плюще; издали он казался мохом.
Я вспомнил о грейсовском предсказании и закрыл глаза: не исчезнет ли
наваждение? Но замок стоял по–прежнему громоздкий и мрачный, освещенный
лишь фонарем у ворот и светом из окон. Однако даже этот слабый, рассеянный
свет позволял различить и силуэты подстриженных кустов и деревьев, желтый
песок дорожек и даже цветочные клумбы под узкими готическими окнами.
«Кажется, спасен», – подумал я и потянул ручку звонка. Послышался далекий
металлический звон колокольчика. Грейвс был прав: «странные вещи»
прогрессировали.
Не помню уже, сколько я прождал, переминаясь с ноги на ногу и зябко
вздрагивая от ночной сырости. Где–то в глубине сада залаяла собака лениво
и привычно. Впереди осветился четко очерченный прямоугольник двери, и по
песку зашуршали чьи–то частые, поспешные шаги. Собака тявкнула еще раз и
умолкла. Шаги приблизились, кто–то встал у калитки, и дрожащий старческий
голос спросил:
– Кто здесь?
Я помолчал, подыскивая объяснение своего ночного визита.
– Кто? – повторил голос. Он уже не спрашивал, он требовал ответа, в нем
звучала угроза. – Кто?
Я вышел в полосу света, чтобы страж у калитки мог разглядеть своего
ночного гостя.
– Простите меня... простите бога ради, но у меня... – я подыскивал
английское слово, – несчастный случай, автомобильная авария... Оставил
машину в лесу и дошел пешком...
Слова чужого языка сопротивлялись, пропадали в глубинах памяти, и я с
трудом извлекал их, склеивая в неуклюжие фразы:
– Ехал в Ардеонейг, и вот – машина... Недалеко отсюда... Миля, должно
быть... Вы позволите мне где–нибудь у вас подождать до рассвета?
– В Ардеонейг? – В спрашивающем голосе послышалось удивление и
недоверие. – По этой дороге вы не попадете в Ардеонейг.
– Как же не попаду? – смутился я, сознавая весь идиотизм ситуации: мало
того что вломился к людям ночью, но еще и солгал при этом! – Что же
делать? – взмолился я, вглядываясь в черный силуэт за узорной чугунной
оградой.
Силуэт вздохнул и, зазвенев ключами, проговорил:
– Входите.
Калитка открылась с древним, пронзительным скрипом, таинственно
прозвучавшим в сонной тишине ночи. Пес снова залаял и уже не умолкал, пока
мы пробирались среди мокрых кустов по узенькой садовой дорожке. Я шел
позади открывшего мне стража и наспех придумывал, как правдоподобнее
объяснить в замке свое ночное вторжение. Так мы добрались до входа,
поднялись по неровным ступенькам на каменную террасу и увидели дверь,
вернее, открытый пролом в стене.
– Прошу. – Мой спутник жестом пригласил меня войти.
Я машинально перешагнул порог и тут же зацепился за что–то ногой. Уже
падая, я услышал крик:
– Осторожней! Храни вас бог!
Нечто темное и тяжелое пролетело мимо и глухо шмякнулось об пол. Не
вставая, я разглядел огромный, искусно отлитый из чугуна кулак. От
широкого кольца у запястья уходила вверх ржавая массивная цепь. «Странные
вещи» уж очень настойчиво следовали одна за другой.
– Он не ушиб вас? Не больно?
Я поднялся и наконец разглядел при свете своего спутника. Он оказался
старушкой, подвижной и маленькой, с проворными руками, которые заботливо
отряхивали меня.
– Это от грабителей, еще покойный сэр Джон придумал, а мистер Родгейм
не успел снять. Надеюсь, вы не ушиблись? Слава богу, нет – вижу!
Ее доброе морщинистое лицо улыбалось. Зловещая тень в полутьме сада
превратилась здесь в диккенсовскую бабушку, что–то вроде похудевшей и
постаревшей Пеготти, когда Копперфильд уже вырос и мог бы стать хозяином
точь–в–точь такого же замка в Шотландии. Впрочем, нет, не такого! Чем–то
далеким, средневековым веяло от окружавшего меня зала с земляным полом.
Потолка не было, высоко наверху черные деревянные балки поддерживали
ветхую крышу. Два газовых фонаря освещали длинный дубовый стол с
массивными ножками, а позади на возвышении у незажженного камина, где
могли бы пылать целые бревна, стояли два кресла с высокими резными
спинками. Я легко представил себе свору пьяных рыцарей за столом, а у
камина в кресле какого–нибудь сэра Ланселота с чугунными плечами и рыжими
космами. Вот он встанет сейчас во весь свой огромный рост и зычно
провозгласит...
– Что случилось, Маргарет? Что происходит в этом доме?
Я вздрогнул от неожиданности. Голос, который вполне мог принадлежать
воображаемому Ланселоту, доносился из–за стены.
– Чертова дыра! Средневековый идиотизм! Где эта проклятая дверь, никак
не могу ее нащупать.
В стене открылась незаметная раньше дверь, и в проеме показался не
рыцарь и не латник, а вполне современный и респектабельный англичанин в
халате и туфлях, с электрическим фонариком в руке.
– Что происходит, Маргарет? – повторил он. – Кто звонил? Кто гремел?
Мне осточертела вся эта таинственность.
Тут он заметил меня и замолчал, видимо удивленный появлением
незнакомого человека, да еще в не совсем обычный для визитов час. Но
благовоспитанность и гостеприимство тотчас же подавили невежливое
любопытство.
– Оказывается, у нас гость? Ну что ж, располагайтесь как дома, сэр. –
Он широко улыбнулся и пошел ко мне навстречу, протягивая руку. – Что
занесло вас в эту проклятую богом глушь?
Я пожал плечами.
– Автомобильная авария.
Услышав акцент, он чуть повел бровью.
– Иностранец? Впрочем, простите. Я еще не представился. Сайрус Родгейм,
к вашим услугам.
– Андрей Зотов, – назвал я себя, – и тоже к вашим услугам.
– Зотофф, Зотофф... – повторил он, прищурившись. – Югослав, поляк?
– Русский.
Он захохотал сочно и оглушительно, обнажая идеально ровные и,
по–видимому, фальшивые зубы. Впрочем, может быть, и настоящие: очень уж
моложаво выглядел этот атлетически сложенный крепыш.
– Зотофф? – опять повторил он. – Конечно, русский. Я же читал недавно.
У вас историческое имя, сэр. Зотофф! Премьер–министр Екатерины Второй.
Я улыбнулся.
– Вы ошибаетесь, мистер Родгейм. Был такой временщик. Только Зубов, а
не Зотов.
– Какая разница! У русских труднейшие имена. Кстати, какой русский? Из
Москвы или перемещенный? Погодите, не отвечайте. – Он оглядел мой
промокший и забрызганный грязью костюм. – Безбожный акцент и неевропейский
крой. Москва, угадал? – И в ответ на мой утвердительный кивок, явно
довольный, продолжил: – Попробую дальше. Торговый представитель? Может
быть, интересуетесь консервированным беконом? У меня в Йоркшире завод и
ферма...
– В Йоркшире? – удивился я. – Почему же вы здесь, в этом макбетовском
замке?
Ему понравилось сравнение; он опять захохотал.
– А ведь родовой замок Родгеймов в самом деле может поспорить с
макбетовским. Здесь даже дух Банко есть... – Он вдруг замолчал, словно
сказал что–то лишнее, и спросил уже совсем другим тоном: – А как вы,
русский из Москвы, попали в этот макбетовский замок?
Я кратко описал свое путешествие и попросил разрешения воспользоваться
его гостеприимством до утра. Он согласился охотно и дружелюбно:
– Пройдемте в родовую опочивальню, сэр. Единственный цивилизованный
уголок в этом средневековье. Правда, электричества нет, только газ и
свечи. Зато тепло и удобно – уютные кресла, книжки, медвежья шкура под
ногами, приличный камин. Вы голодны? – Не дожидаясь ответа, он обернулся к
стоявшей позади Маргарет. – Сандвичи, Маргарет. Пусть попробует отборный
родгеймовский бекон. И еще виски. Или русские предпочитают бренди! Не
упадите! – крикнул он, когда я храбро шагнул за ним в темный проем в
стене. – Здесь лестница.
Он пошел впереди, освещая карманным фонариком каменные ступени, которые
привели нас в довольно большую комнату с тяжелыми портьерами на окнах.
Здесь были и кресла, и медвежья шкура, и горевший камин. И повсюду мерцали
свечи в стенных и настольных подсвечниках – множество свечей, должно быть,
два или три десятка.
– Я их уже целую тонну сжег, – сказал мой хозяин.
– А почему вы не проведете электричество?
– Потому что я меньше месяца владею этой макбетовской рухлядью. Это
наследство, мистер Зотов. – Он впервые попытался произнести мою фамилию
правильно, не искажая ее на английский манер, – еще один признак вежливой
внимательности к гостю. – Да, да, наследство! Мой дядя, сэр Джон Родгейм,
скончался месяц назад, оставив мне в наследство все родовые воспоминания и
это древнее капище. Здесь все пахнет средневековьем, заметили?
– Заметил, – сказал я, вспомнив чугунный кулак на цепи.
Вспомнился он без обиды и раздражения, мне было тепло и уютно, камин
трещал, родгеймовский бекон был превосходен, а подогретое Маргарет виски
согревало и убаюкивало. И само диковинное наследство Родгейма уже не
казалось мне ни смешным, ни обременительным. Но Родгейм свирепствовал.
– А на что мне, йоркширскому сквайру и бизнесмену, эта каменная
мышеловка? Я уже двадцать дней торчу здесь, а еще не знаю толком всех
ходов и выходов. Даже на слом это старье продать не могу. Написал Беккету
и сыновьям – есть такая комиссионная фирма, – так агент даже сюда не
поднялся. Заглянул в тронный зал – ну тот, с земляным полом, – и
ретировался. Модернизация, мол, не окупится.
– Говорят, такие замки покупают на вывоз в Америку.
– Кто? Где? Рекомендуйте, если знаете. Очаровательный древний замок
времен короля Дункана Шотландского. Все есть – и тайники, и мыши, и
привидения!
– Даже привидения? – засмеялся я, вспомнив о «духе Банко». – Фамильные?
Родгейм внезапно помрачнел и ответил не очень охотно:
– Мне бы не хотелось говорить об этом в таком тоне. Но сам виноват –
сболтнул. А фамильные или нет, не знаю. Они появились совсем недавно, но
уже успели причинить зло. Вы думаете, почему мой дядя переселился в
семейный склеп?
Я промолчал: не хотелось обижать хозяина.
– Не верите? Я тоже не верил. Но выслушайте свидетельские показания и
тогда уже судите. Сначала мое: дядю я почти не знал. Он был чудаковатым,
суровым и нелюдимым стариком, не встречавшимся даже с соседями. Только
Маргарет и Себастьян, ездивший в город за продуктами, прислуживали ему.
Другие не уживались, не выдерживая неудобств здешнего средневекового быта.
Теперь второе показание – Себастьяна. Он вызвал меня телеграммой после
смерти дяди, рассказал обо всем, что произошло, и тотчас же попросил
расчета, не согласившись даже дня провести под этой крышей. А произошло
вот что. Примерно месяц назад Себастьян заметил что–то неладное в комнате
для гостей – есть такая в каждом приличном замке. Ее убирали редко –
гостей никогда не было, но раз в месяц Себастьян выбивал ковры, менял
постельное белье и выметал пыль. Делал он это по вечерам, порой даже ночью
– заедала старика бессонница, да днем и некогда было. И в ту самую ночь он
пришел туда, когда Маргарет и дядюшка уже спали. Подошел к двери и обмер –
за дверью свет. Хотел бежать, да любопытство пересилило. Приоткрыл дверь и
видит: не фонарь, не свеча, а какое–то странное оранжевое сияние около
камина. И все ширилось оно, как пламя костра, сопровождаясь каким–то
монотонным жужжанием. А когда в комнате стало светло как днем, Себастьян,
по его словам, совершенно отчетливо увидал в этом оранжевом ореоле двух
человек. Это я говорю – «человек», а Себастьян сказал – «чертей, только
голых и белых». Один из них будто бы повернулся к нему и сказал что–то
вроде «спасибо». Себастьян охнул и грохнулся на пол. Там его и нашел в
глубоком обмороке услышавший шум дядя.
– Бывает, – сказал я, щелкнув по бутылке виски, стоявшей на столике, –
если вот этим лечишься от бессонницы.
– Я тоже так подумал сначала. Но слушайте дальше. Дядя Джон пуританин,
ни виски, ни пива в рот не брал да и слугу–пьяницу не стал бы держать. А
уж в расстроенном воображении его никак не обвинишь – спросите кого угодно
в округе, хоть судью, хоть каноника. Но он в точности дублировал опыт
Себастьяна. Кажется, на следующую же ночь. И все повторилось.
– Что именно?
– Все. Не похожее на огонь сияние и голые черти. Себастьян клялся мне,
что дядя так именно ему и сказал. Дядя Джон даже разговаривал с ними,
вернее, слышал их разговор. Один из них шагнул к нему, направил на него
какую–то штуку – Себастьян так и не понял из слов дяди какую – и раздельно
произнес: «Ты... кто?" Старый Джон, человек не робкого десятка, обомлел и
молчит, только губы дрожат. Тогда другой черт или призрак говорит первому:
«Отключайся... он нас боится». И все исчезло – и привидения и свет. А
дядя, еле живой, добрался до постели. Когда Себастьян на другой день
привез врача, старику было совсем плохо. Инфаркт миокарда.
– И вы поверили Себастьяну?
– Дядя рассказал не только ему. И врачу.
– Любопытно. Что же говорит врач?
– Что может сказать врач? – пожал плечами Родгейм. – Девяносто девять
из ста скажут то же самое. Расстроенные нервы, самовнушение, галлюцинация.
Дублированная галлюцинация? Чушь, конечно.
– Значит, привидения? – засмеялся я.
Но Родгейм даже не улыбнулся.
– Не знаю, – искренне сказал он. – Хочу узнать. Потому и торчу здесь, в
каменной мышеловке. Уже три раза ночевал в этой проклятой комнате. И –
ничего. Но я не сдаюсь, у меня йоркширское упрямство – жду. Даже
литературу подобрал по этой части.
Он с шумом отодвинул кресло и пнул ногой стопку древних книг в
пожелтевших кожаных переплетах.
Я поднял одну из них. Старый, пропахший сыростью том инкварто. На
пергаментном титульном листе затейливой черной вязью надпись: «Двести
сорок возможных способов избавления от привидений, а также домашних духов,
пенатов и ларов, собранные магистром богословских наук преподобным
Стивеном Хоуардом». Открыв наугад страницу, прочел: "...а также зажечь в
тигле черную смолу и, положив правую руку на библию, выплеснуть содержимое
тигля в лицо призрака». Я захлопнул книгу.
– Полезная книжечка. Остальные такие же?
– Такие же, – засмеялся Родгейм. – Только время зря потерял.
– Ну ладно. – Я встал и возбужденно потер руки. – Сегодня же я ночую в
комнате для гостей!
– Э–э... как же так? – неуверенно произнес Родгейм. – Ведь вы гость
все–таки.
– Вот именно, – подтвердил я. – Священное право гостя – ночевать в
комнатах с привидениями. Разве не об этом говорится в ваших книгах?
Родгейм все еще колебался: любопытный шотландец боролся в нем с
осторожным хозяином.
– Ну хорошо, действуйте. – Он решительно поднялся. – В случае опасности
стучите по полу. Моя комната под вашей.
– Принято, – сказал я. – Ведите.
Место моего будущего ночлега оказалось небольшой комнатой с красными
шелковыми обоями. Узкая кровать, покрытая клетчатым пледом, находилась в
глубокой нише, а напротив, рядом с камином, возвышалось большое
прямоугольное зеркало без рамы; в нем отражалась пышная стать хозяина со
свечой, моя улыбающаяся физиономия и за нами – вся комната, темная и
страшноватая в неверном свете свечи.
– С богом, – сказал Родгейм. – Я вам свечу оставлю. Все–таки веселее.
Значит, если что – стучите.
Он поставил подсвечник на каминную доску рядом с зеркалом, пожал мне
руку и вышел. Я остался один.
Сначала огляделся, потрогал зачем–то кровать, подошел к зеркалу.
Непонятная неуверенность возникала во мне, я уже готов был сожалеть, что
отважился на этот идиотский эксперимент.
– Кретин, – сказал я вслух.
И тут же понял, что боюсь. А затем рассердился: мне ли, посланцу самой
антирелигиозной науки, трепетать перед привидениями.
– Глупости, – громко продолжал я и насильственно улыбнулся. Улыбка в
зеркале получилась кривая и болезненная.
«Плохо раньше зеркала делали, – подумал я. – Ложусь спать и плюю на
всех призраков, хоть голых, хоть одетых».
С проворством солдата третьего года службы я разделся и юркнул в
постель. Дрожащий огонь свечи отражался в зеркале и, падая на красную
стену, вызывал на ней причудливую игру теней. Вспомнились строки: «Как
ложен свет! На стенах тают тени. Тропические жаркие цветы, престранные
забавные виденья – капризы уязвленной темноты». Кажется, я сам когда–то
написал их. А может, не я? Веки сонливо смыкались, мысли расплывались, как
тени; надвигался сон.
Проснулся я от странного металлического стука, как будто неопровержимый
метроном четко отсчитывал секунды. Я открыл глаза. Блеклый оранжевый свет
исходил из зеркала. С каждой секундой он становился ярче, и в нем
появились серебристые искорки. Они загорались и гасли, вспыхивая на
пределе. Звук метронома участился, превращаясь в монотонное гудение:
казалось, огромный мохнатый шмель, заблудившись, влетел в комнату и бился
о зеркало, пытаясь найти спасительный выход. Искорки вспыхивали все чаще и
чаще, сливаясь в сплошную серебряную завесу, и вдруг в ней, как на экране
на месте зеркала, на фоне незнакомых приборов возник голый, улыбавшийся
человек. Нет, нет, не голый – в туго обтянутом по телу белом трико.
Широкий красный ремень сильно оттягивала какая–то машинка, похожая на
игрушечный кольт. Заметив, что я выжидающе смотрю на него, он отстегнул
«кольт» и направил дуло мне в грудь.
Я ожидал закономерного «Руки вверх», но услышал:
– Не бойся.
Вернее, это не было произнесено. Слова возникли в моем мозгу сами,
голоса я не услышал. «Телепатия», – подумал я. В трубке у «призрака» опять
что–то щелкнуло.
– Не совсем телепатия, но, в общем, ты прав. Мы давно отказались от
звуковой передачи понятий. Это сенсорная связь.
– Кто это «мы»? – Я не без страха взглянул на привидение, знакомое с
телепатией.
– Меня зовут Лен. – Слова его доходили раздельно, отчетливо, с большими
паузами. – Мы из другого мира. Он касается вашего или пересекает его.
Я осознал наконец невероятность происходящего.
– Антимир?
В трубке опять что–то щелкнуло.
– Пока не знаю. Мы еще не определили, однозначны или нет наши миры. И
не ставим задачи проникнуть к вам материально. Пока это только визуальная
встреча.
Я вспомнил о серебристо–оранжевой завесе и спросил:
– Барьер?
– Ты спрашиваешь об экране? Это лишь оптическая иллюзия. Магнитная
защита плюс энергетическое поле, обеспечивающее связь. Ты меня понимаешь?
Я прочел тревогу в его лице и сказал:
– Я физик.
Снова щелчок и радостная улыбка гостя.
– Нам повезло: мы коллеги.
– Неизвестно, кому повезло больше, – усмехнулся я. – Даже научный поиск
у нас один. Я лично занимаюсь проблемой дискретности пространства, проще
говоря – пробиваем окошечко в антимир. Только нам еще далеко до
результатов, ох как далеко! – Я вздохнул.
– Не огорчайся, мы же сможем работать вместе.
Его лицо отразило обуревавшие его чувства – уверенность поиска, радость
удачи, дружеское внимание к братьям по разуму.
«Как эмоциональны эти антимиряне», – подумал я и тут же смутился,
боясь, что он поймает мою мысль. Так и случилось.
– Ты прав, у нас очень развиты эмоциональные центры. Да и у вас тоже!
Двое твоих предшественников... – Мысль его оборвалась.
Но я уже понял.
– Они не были подготовлены к встрече с вами. И ничего не поняли, считая
вас привидениями...
– Привидениями? – услышал я его мысль. – Понимаю. Ты подразумеваешь
души умерших?
– Вы верите в души умерших? – удивился я.
– Нет, конечно. Но у вас кто–то верит?
– Старики, – сказал я. – Жертвы религиозного мировоззрения. Вы имеете
представление, что такое религия? – Я поймал непонимание в его лице. –
Идея бога, как творца мира.
Мой «призрак» пощелкал «кольтом» и засмеялся.
– Древняя идея. Мы уже забыли о ней.
«Как мы отстали от них, – подумал я, – и как непохожи, должно быть,
наши миры!»
– Сходство – необязательное условие взаимопонимания, – услышал я ответ,
– и ты очень похож на нас, только одет иначе.
Я оглядел себя и ужаснулся. Я был никак не одет, – в одних трусах, как
вскочил с постели. Сказать, что спал? Неловко. Может быть, у них спят в
каких–нибудь особых пижамах?
– Это костюм для спортивных упражнений, для физкультурной зарядки, –
сказал я и густо покраснел, поняв, что он уже прочел все мои мысли и
потому улыбается.
Только почему он при этом все время щелкает «кольтом»?
– Что это за трубка у тебя? – не выдержал я.
– Ретранслятор понятий, – пояснил Лен. – Дает эквиваленты непонятных
нам слов.
Я вспомнил таинственные щелчки, сопровождавшие нашу беседу.
– Антимир, привидения, зарядка?
– Да, я не понимал этих слов. Теперь понимаю.
Я попытался собрать воедино разбегавшиеся мысли. До сих пор наш
разговор напоминал бег с барьерами. Преодолев барьер страха, я наткнулся
на барьер удивления. Встреча с неведомым ошеломляла, а вряд ли
ошеломленный человек способен задавать разумные вопросы. Опрос надо вести
планомерно.
– Почему вы избрали для проникновения в наш мир именно эту комнату? –
спросил я.
– Мы ничего не выбирали. Просто наша лаборатория геометрически
совпадает с ней. Вероятно, из соседнего зала мы попали бы в другое место.
– В лес бы вы попали, – сказал я. – Тебе не кажется, что вероятность
нашей встречи была более чем сомнительна?
– Конечно, – согласился Лен. – Мы можем проникать к вам только
статически. Минус–поле не предполагает динамических переходов. Вопрос
транспозиции еще в стадии разработки.
– Минус–поле?
– Ну, если хочешь, переходное поле. Его впервые применил к
нуль–переходу Дан Лоер. А разве вы идете другим путем?
Я кратко объяснил ему суть наших поисков. Когда я упомянул о высоком
вакууме, он перебил:
– Вакуум Аллая? Понятно. Но ведь он совсем не исключает минус–поля. Как
же вы подойдете к транспозиции?
Мне показалось, что я глохну. Лен продолжал говорить, а мой мозг не
воспринимал понятий. В чем смысл транспозиции? Какова природа минус–поля?
Что такое квазистатус? Мне оставалось только хлопать ушами – ведь у меня
не было ретранслятора.
Должно быть, Лен понял это и умолк.
– Не смущайся, – добавил он утешающе. – Непреодолимых трудностей нет.
Я вздохнул.
– А почему вы появляетесь только по ночам? – спросил я только для того,
чтобы не молчать дальше.
– Почему по ночам? – удивился Лен. – У нас день.
– Стало быть, встречное время предполагает такую несовместимость, –
вслух подумал я.
– Безусловно. Ваш мир не полностью зеркален нашему.
– Значит, ваша лаборатория...
– Находится совсем не там, где у вас эта комната. И наше время, и наша
география отличны от ваших.
– Вы знаете нашу географию?
– Узнаем в конце концов. Как и все о вашем мире. А вы – о нашем.
Мне не хотелось ждать новых встреч, я торопился узнать побольше:
– Подожди. Хотя бы вкратце: ваша планета тоже Земля?
– Разве дело в названии?
– Что значит иная география? Другие материки и моря?
– У нас три больших материка, которые занимают примерно треть планеты,
остальные две трети – океан, теплый у экватора и холодный к полюсам.
Вероятно, как и у вас.
– И на трех материках разные государства?
– У нас нет понятия «государства». Человечество управляется советом
лучших людей планеты. – Лен помолчал и неожиданно спросил: – А почему у
вас в комнате нет никаких приборов?
Я мысленно перенес свою лабораторию в этот средневековый замок. Стало
смешно.
– Это не моя комната, – сказал я. – И все здесь очень далеко от науки.
Даже этот единственный прибор. – Я указал на забытый кем–то на камине
прибор для бритья.
– Как же мы будем... работать? – впервые испугался Лен.
– Не беспокойся. Уже завтра к вечеру здесь будет столько не верящих в
привидения физиков, что не забудь ретранслятор.
– О, это самое легкое, – счастливо улыбнулся Лен. – А теперь мне пора.
Слышишь?
Где–то за его спиной вспыхнул радужный глазок и загудел зуммер. Звук не
был похож на то шмелиное жужжание, которым сопровождалось появление
«призрака». То было тревожное гудение, напоминавшее об опасности.
– Что это?
– Энергия на пределе. Нужно отключить поле. Кстати, я так и не знаю
твоего имени.
– Андрей, – сказал я.
– Андрей, – медленно повторил он. – Трудное имя. Но я запомню. До
завтра, Андрей.
Светящаяся завеса между нами стала темнеть. Снова появились серебристые
искорки, сплетавшиеся в какой–то замысловатый узор. Гудение нарастало,
заполняя комнату, и неожиданно смолкло. А из невесть откуда вновь
возникшего зеркала на меня взглянули мой курносый нос и глаза, затаившие
чудо открытия. Не моего открытия, не мной подготовленного, но я увидел то,
что не видел ни один человек на земле.
Я подошел к окну. Где–то за лесом уже всходило солнце, размывая сырую
шотландскую ночь, полную «странных вещей».