вдоль побережья. Ну конечно, ведь сейчас мягмар, на далайне буря, и
строить нельзя. Обрадованный отсрочкой Шооран поспешил обратно в
обжитой алдан-шавар, к привычным делам, подальше от неизвестности.
Отсрочка растянулась на три месяца. Всё время находились дела, не
дававшие повторить поход к далайну. Каждый вечер Шооран стыдил себя и
говорил, что завтра он непременно... но завтра снова занимался
чем-нибудь другим. Должно быть, с такими же мыслями старик плёл
кольчугу или сушил неимоверные запасы наыса, намереваясь затем сходить
и привести на свой оройхон семью охотника. Наконец, в один из вечеров
Шооран попросту спрятал свою одежду, а у постели положил стариковы
буйи и тяжёлый жанч, чтобы утром не было никакой отговорки, что мол
заработался и не успел.
Очутившись на берегу Шооран поднял руки, обратив их ладонями к
стелющимся облакам, и неуверенно начал:
- Далайн, я ненавижу тебя, я не хочу, чтобы ты был...
Бугры влаги беспорядочно бродили по сонной поверхности, ничто не
менялось, ни вблизи, ни вдалеке. Далайн спал, ему не было дела до
заклинаний беспомощного мальчишки. Со смешанным чувством облегчения и
разочарования Шооран опустил руки.
Он не илбэч! Он может спокойно жить здесь, ничто в нём не
изменилось. Ему не надо бояться людей, и Ёроол-Гую до него не больше
дела чем до любой твари на оройхоне. Страшное проклятие, прозвучавшее
прежде сотворения мира, не имеет к нему никакого отношения! Он будет
счастлив в жизни, долгой, безмятежной, скучной... Плечи Шоорана
затряслись от рыданий, он отвернулся от далайна и, словно сдавшийся
Ёроол-Гую Ван, пошёл назад, к прозрачным ручьям, туйванам,
одиночеству.
Через несколько дней Шооран успокоился и зажил прежней жизнью,
хотя временами его одолевали приступы беспричинной хандры. Зато его
полностью оставил страх пред далайном, такой странный для человека,
выросшего на мокром оройхоне. В случае нужды, Шооран спокойно шёл к
побережью, опасаясь Ёроол-Гуя и его младшего брата не больше, чем те
заслуживали. А когда пришёл новый мягмар, то Шооран, натянув поверх
жанча кольчугу - давняя встреча с пархом не забылась! - пошёл на
заготовку кости, чтобы поправить износившийся инструмент. Жертв
владыке далайна Шооран приносить не стал - уважения к Ёроол-Гую в нём
заметно поубавилось. Зато устроил охоту и неожиданно легко загнал
четырёх крупных тукк. Прославленное мясо тукки припахивало нойтом, раз
попробовав, Шооран не стал его есть. Зато шкуры тщательно обработал и,
припомнив давние мамины уроки, сшил себе пару башмаков - высоких,
защищающих ногу до середины голени, непроницаемых для нойта и, как
мечталось в детстве, с иглами вправленными в носок и пятку. Башмаки
получились великоваты, но Шооран не без оснований надеялся подрасти
ещё, хотя уже сейчас богатырская кольчуга была ему впору, если одевать
её поверх жанча.
Кольчуга и боевые башмаки навели Шоорана на мысль об ещё одном
доспехе. Где-то в непроходимых землях лежал мёртвый уулгуй, вернее,
то, что осталось от него за два года. Вряд ли до этого места слишком
далеко. К тому же, теперь он значительно сильнее чем тогда, у него
есть прекрасная одежда и сколько угодно смолы и сока туйвана, чтобы
пропитать губку. А глаза можно защитить выскобленной чешуёй. В таком
виде не страшно отправиться в путешествие хоть через все гиблые земли.
Потихоньку Шооран начал готовиться к экспедиции. При этом он
резонно рассуждал, что царский обруч ему, конечно, не найти, а вот из
многих тысяч дисков должно же уцелеть хоть несколько... Старался
представить, как можно пустить костяные бляхи в дело, чем их
скреплять, как вообще строить доспех, которого он ни разу не видал,
ведь наверняка не у всякого одонта есть в сокровищнице подобная вещь.
Но под этими внешними мыслями словно нойт под присохшей корочкой
скрывались другие - о людях. Не о маме, и не о старике - их можно было
вспоминать открыто, а о тех, кого он оставил уходя, и кто возможно, до
сих пор живёт на Свободном оройхоне и в стране вана. Шооран
представлял, какие словечки отпустит по поводу его снаряжения старый
Хулгал, как заохает соседка Саригай и сбегутся отовсюду её дети.
Видел, как сгорающий от зависти, но не смеющий тронуть одетого словно
цэрэг Шоорана, Боройгал срывает дурное настроение на замордованных
жёнах. Пытался догадаться, какие чувства испытает Мунаг. Пожалеет,
наверно, что прогнал его. Короче, размышляя о доспехе из уулгуя,
Шооран на самом деле тосковал о людях, хоть они и не стоили этой
тоски. Но Шооран больше не мог жить в одиночестве. Ему исполнился
дюжина и один год, а это плохой возраст для отшельничества.
Наконец, Шооран собрался в путь. В несколько минут он дошагал к
мёртвой полосе и здесь остановился. Ему стало страшно, он понял, что
не дойдёт. Слишком сильно въелся в память запах горящего нойта, он
парализовал ноги. Шооран не мог заставить себя ступить в огненное
болото. Дороги не было.
Тяжёлый бугор влаги разбился о берег, смыв часть старого завала и
нагромоздив новый. Удушливый пар разъедал горло даже сквозь
ароматическую губку. Жгло глаза. Не было дороги к людям, была лишь
вечность, полная одиночества.
Шооран задрожал от тоски, негодования и бессилия.
- Пусти... - попросил он глухой далайн.
Далайн продолжал бесцельно колыхать густую влагу, будто Тэнгэр,
впавший в младенчество и замесивший небывалую кашу-малашу.
- Пусти!.. - заорал Шооран, угрожающе замахнувшись на далайн.
Далайн пришёл в движение. Бугры влаги выросли и забегали, словно
крик стегнул их. Явилась пена, следом за ней - твердь. Перед
воспалённым взором Шоорана повторялось чудо творения, но старого
илбэча не было рядом, всё вершилось по воле Шоорана. И Шооран -
полумальчик-полумужчина, измученный одиночеством и раздавленный
внезапно обретённой силой - не выдержал. Он вздрогнул, попятился,
заслонившись рукой, и тут же очнувшийся далайн смял не успевшую
окаменеть постройку, ожившая влага взломала поверхность неродившейся
земли, канули в глубину призраки суурь-тэсэгов.
Шооран бежал. Он спрятался на сухом оройхоне, заперся в
алдан-шаваре и две недели не показывался оттуда. Лишь созревший урожай
заставил его выйти на поверхность. Ни о каких доспехах Шооран больше
не думал, случившееся отодвинуло вглубь даже тоску по людям.
Постепенно страх угас. Теперь свою неудачу Шооран расценивал
философски: знал - не получилось сегодня, получится в следующий раз. В
конце-концов, первая тукка у него тоже сбежала, а потом оказалось, что
изловить тукку не так уж и сложно.
Однако, следующего раза Шооран не торопил. Жил, словно ничего с
ним не случалось, лишь вечерами доставал старикову карту и подолгу
рассматривал её, водя пальцем по линии побережья и бормоча под нос.
Пересчитал оройхоны - отдельно мокрые и сухие. Измерил далайн.
Выходило, что в нём может поместиться ещё без малого пять двойных
дюжин оройхонов. Никто из илбэчей прошлого так много не строил, даже
великий Ван, как гласило предание, сумел поставить лишь три двойных
дюжины новых островов. Отыскал Шооран на карте свой оройхон, а
вооружившись тростинкой и чёрной краской добытой из брюшка тайзы,
обозначил ту землю, что поставил при нём старый илбэч. Успел ли старик
сделать что-нибудь ещё, Шооран не знал, и на этом месте карта
обрывалась.
Шооран решил выждать два месяца прежде чем предпринимать вторую
попытку, ведь именно этот срок называл старик, предупреждая о набегах
Ёроол-Гуя. Но Многорукий так и не появился, и Шооран напрасно проводил
время на верхушке суурь-тэсэга, ожидая чудовище, которое прежде видел
лишь раз. Зато потом пришлось навёрстывать упущенное, приводя в
порядок осыпавшееся поле. Как бы ни обстояли дела, Шооран привык есть
хлеб и не собирался отказываться от него.
Урожай пропал, месяц Шооран прожил за счёт старых запасов, которые
необходимо было восстановить, так что назначенный срок прошёл
безрезультатно, а там уже и мягмар близился - дюжина второй в жизни
Шоорана и третий со дня смерти мамы. Два месяца, как и следовало
ожидать, превратились в полгода.
На второй день мягмара Шооран отправился к далайну. Ничего особого
ему было не нужно, просто хотелось доказать себе самому, что выползшие
из шавара хищники больше не страшны ему. И как нарочно снова встретил
парха, возможно того самого, что три года назад. Гигантский гвааранз
был, конечно, сильнее и опаснее, но во время мягмара, попав на
поверхность, терял агрессивность и лишь отбивался от наседавших
охотников. Парх и на поверхности продолжал оставаться активным
хищником. Но сейчас ему встретился не умирающий мальчик, а полный сил
и отлично вооружённый юноша. У Шоорана был с собой гарпун и
припасённый на тукку хлыст, которым он уже неплохо владел. Когда парх
неожиданно прыгнул, Шооран встретил его ударом хлыста. Удар ничуть не
повредил зверю, сражаясь в шаваре за самку, старый парх случалось
часами хлестался с соперником. Тем более, что этот враг оказался
одноусым. Парх мгновенно, как привык во время свадебных дуэлей, заплёл
усами хлыст, вырвал его из рук Шоорана и пополз вперёд, широко
раздвинув серповидные жвалы. Но Шооран, потеряв хлыст, обежал недавно
прыгнувшего и потому неповоротливого зверя и вогнал гарпун под
топорщащуюся на спине чешую. Парх завертелся, беспорядочно хлеща
усами. Шооран отпрыгнул в сторону и, укрывшись за тэсэгом, принялся
кидать в раненого зверя камни. Потом, изловчившись, подхватил
оставленный пархом хлыст, с третьего удара захлестнул гибким концом
гарпун и вырвал его из раны. Затем вновь сунул хлыст в морду парху и,
обезопасив себя от усов, повторил удар гарпуном, но уже в другой
сегмент тела. Движения парха стали вялыми, напор ослаб, и в течение
пяти минут Шооран добил его. Это была победа, которой мог гордиться
настоящий охотник!
Шооран вырезал усы (теперь в его арсенале было четыре режущих
кнута!) и острые пластины изогнутых жвал. Выдрал на память колючую
чешуйку из хвоста. Больше поживиться было нечем. Конечно, Шооран знал,
что из хвоста, которым парх отталкивался во время прыжков, можно
извлечь большой кусок белого мяса, но после неудачи с туккой охоты
пробовать парха не было.
Домой Шооран вернулся переполненный чувством уверенности в себе.
Остаток праздничной недели он провёл в алдан-шаваре, не считая нужным
раньше времени замахиваться для удара. Но едва кончился мягмар, Шооран
появился на берегу. Встал, пристально, с прищуром оглядел далайн,
представил, где именно встанут суурь-тэсэги, и уверенно потребовал,
чтобы они появились. Сначала ничего не происходило, мир не слышал его,
но через минуту Шооран почувствовал сопротивление не желающей меняться
косной массы, и это подсказало ему, что надо делать. Сразу налились
жаром ладони, и словно огненный авар зажёгся в мозгу. Оройхон вставал
из глубин тяжело и мучительно медленно. Каждый тэсэг, любой камень
всей тяжестью ложился на плечи Шоорана, и только неутихающий,
неукротимый огонь позволял выдержать эту громаду. Шооран не кричал, не
признавался в ненависти, не стремился мстить. Он работал. От былой
уверенности не осталось и следа - слишком велика была поднятая
тяжесть. Но Шооран знал: на этот раз он её не бросит - и тянул землю
на свет, закостенев в страшном усилии. И когда в одно мгновение разом
исчезла тяжесть и погасло пожиравшее внутренности пламя, Шооран не
испытал ни малейшего облегчения. Это было так, словно собственная сила
разорвала его пополам. Шооран вскрикнул и упал замертво.
Сознание вернулось рывком, его пробудило чувство опасности. Шооран
поднял голову и, не сквозь кровавую пелену запредельного надрыва, а
простым человеческим взглядом увидел, что там, где четверть часа назад
расстилался далайн, теперь тянется земля. У него получилось! Но это
значит, что вскоре, может быть уже через минуту, Ёроол-Гуй явится
сюда, чтобы исполнить старинное проклятие и отомстить илбэчу.
Шооран побежал. Ёроол-Гуя ещё не было, возможно, он вообще плавал
в глубинах, из которых не так скоро мог вынырнуть даже он, но всё же
Шооран бежал столь же отчаянно, как пять лет назад, когда он в
последний миг успел перескочить закрывшее путь щупальце. Никакой
Хулгал не смог бы остановить его сейчас, и окажись на пути авары,
Шооран сгорел бы, но не прекратил бега. Лишь когда он пробежал не
только весь мокрый, но и половину сухого оройхона, способность мыслить
вернулась к нему, и Шооран остановился. Ему не было стыдно за свой
страх, не стало стыдно и потом. Построив оройхон, он получил право на
любое поведение. Если бы строитель оройхона мог рассказывать о себе,
Шооран говорил бы об этом припадке ужаса спокойно и не смущаясь. Но
строитель оройхона должен молчать, если, конечно, он хочет жить. И всё
же сейчас, отдышавшись и придя в чувство, Шооран громко сказал себе и
всему пустынному оройхону:
- Я илбэч!
* * *
Ёроол-Гуй появился лишь через сутки. В течение недели он
поочерёдно бросался то на новый оройхон, то на какой-нибудь из старых.
Потом исчез. Тем не менее, Шооран выжидал ровно два месяца прежде чем
вновь отправиться на мокрое. Приступ слепого ужаса был последним в его
жизни, но Шооран понимал, что не стоит легкомысленно относиться к
Ёроол-Гую. Смеяться над ним можно только когда стоишь на сухом.
Два месяца Шооран увлечённо занимался хозяйством. Все дела, бывшие
прежде столь значительными, измельчали в его глазах, но именно поэтому
Шооран с особым тщанием любовно убирал урожай, мастерил инструменты,
кроил одежду и готовил замысловатые салаты из варёного наыса, плодов
туйвана и зелёных стеблей набранной в ручье водяной травы. Всякое дело
приносило радость, поскольку теперь Шооран знал, что спокойная жизнь
пришла ненадолго, и надо успевать радоваться.
Пять дюжин дней оказались достаточным сроком, чтобы прийти в себя,
но не растерять уверенности и не забыть острого ощущения огня в груди
и на ладонях. Вернувшись к далайну, Шооран предусмотрительно встал у
самой границы оройхонов, внутренне собрался и, словно не было двух
месяцев безделья, сразу нащупал в душе нужную струну. Далайн покорно
отозвался, и, то ли он признал власть молодого илбэча, то ли сам
Шооран действовал более умело, но на этот раз создание оройхона
потребовало куда меньших усилий. Но и Ёроол-Гуй был наготове, так что
измученный Шооран едва успел унести ноги.
Сначала, выбежав на безопасное место, Шооран не обратил внимания
на происходящие изменения, все чувства были ещё там, где полз,
сокрушая камни и раздирая свою плоть о верхушки тэсэгов разгневанный
бог далайна. И лишь потом Шооран остановился, завороженный невиданным
зрелищем. Оройхон был залит водой. Вода разливалась широкими потоками,
переполняла впадина, бурлила в темноте шавара. Сухой оройхон рождался
в плеске волн. Вода смывала нойт, заляпавший всё вокруг, мутные буруны
уносили грязь, обломки хохиура, в водоворотах кружились тела подохших
от пресной воды зоггов. Покинувшие шавар звери спешили удрать от
невыносимой для них чистоты. Многие ползли на новый оройхон, навстречу
негодующему Ёроол-Гую. Бежала тукка,тяжело скакал парх, волочил по
скрипящим под панцирем камням неповоротливое тело гвааранз. Пара
бледных уулгуев, раскинув дюжину цепких рук, неожиданно быстро
пробиралась между валунов. Тропили извилистый след жирхи, тайза
пыталась укрыться, сжавшись в комок. Бежали, прыгали, ползли другие
звери, те, которых Шооран никогда не видел, о которых никогда не
слышал, и те, которым и названия не было, как не было живых людей,
видавших этих тварей. Вода фонтанами била из источников, переполняла
шавар, и расщелины на краю оройхона захлёбывались, не умея принять
такую массу жидкости разом.
Через неделю вода схлынула, затянутые илом поля дружно зазеленели
всходами хлебной травы, на каменистых россыпях показались рощицы
миниатюрных ростков. Лишь по резным зубчикам на краю листа в этих
побегах можно было узнать будущие могучие туйваны. Вскоре вода
непостижимым образом покинула подземные пустоты, страшный прежде шавар
стал чистым и удобным, в нём завелись безобидные светляки, дно нижнего
яруса покрылось грибами, и лишь застрявшие кое-где выбеленные
наводнением панцири и скелеты бывших хозяев напоминали о том, что было
здесь прежде.
Теперь у Шоорана стало два сухих оройхона, хотя и одного хватало
Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг