Это - сотрудник института истории и философии, профессор Иван Николаевич
Понырев.
Придя под липы, он всегда садится на ту самую скамейку, на которой
сидел в тот вечер, когда давно позабытый всеми Берлиоз в последний раз в
своей жизни видел разваливающуюся на куски луну.
Теперь она, цельная, в начале вечера белая, а затем золотая, с темным
коньком-драконом, плывет над бывшим поэтом, Иваном Николаевичем, и в то же
время стоит на одном месте в своей высоте.
Ивану Николаевичу все известно, он все знает и понимает. Он знает,
что в молодости он стал жертвой преступных гипнотизеров, лечился после
этого и вылечился. Но знает он также, что кое с чем он совладать не может.
Не может он совладать с этим весенним полнолунием. Лишь оно начнет
приближаться, лишь только начинает разрастаться и наливаться золотом
светило, которое когда-то висело выше двух пятисвечий, становится Иван
Николаевич беспокоен, нервничает, теряет аппетит и сон, дожидается, пока
созреет луна. И когда наступает полнолуние, ничто не удержит Ивана
Николаевича дома. Под вечер он выходит и идет на Патриаршие пруды.
Сидя на скамейке, Иван Иванович уже откровенно разговаривает сам с
собой, курит, щурится то на луну, то на хорошо памятный ему турникет.
Час или два проводит так Иван Николаевич. Затем снимается с места и
всегда по одному и тому же маршруту, через Спиридоновку, с пустыми и
незрячими глазами идет в арбатские переулки.
Он проходит мимо нефтелавки, поворачивает там, где висит покосившийся
старый газовый фонарь, и подкрадывается к решетке, за которой он видит
пышный, но еще не одетый сад, а в нем - окрашенный луною с того боку, где
выступает фонарь с трехстворчатым окном, и темный с другого - готический
особняк.
Профессор не знает, что влечет его к решетке и кто живет в этом
особняке, но знает, что бороться ему с собою в полнолуние не приходится.
Кроме того, он знает, что в саду за решеткой он неизбежно увидит одно и то
же.
Он увидит сидящего на скамеечке пожилого и солидного человека с
бородкой, в пенсне и с чуть-чуть поросячьими чертами лица. Иван Николаевич
всегда застает этого обитателя особняка в одной и той же мечтательной
позе, со взором, обращенным к луне. Ивану Николаевичу известно, что,
полюбовавшись луной, сидящий непременно переведет глаза на окна фонаря и
упрется в них, как бы ожидая, что сейчас они распахнутся и появится на
подоконнике что-то необыкновенное.
Все дальнейшее Иван Николаевич знает наизусть. Тут надо непременно
поглубже схорониться за решеткой, ибо вот сейчас сидящий начнет беспокойно
вертеть головой, блуждающими глазами ловить что-то в воздухе, непременно
восторженно улыбаться, а затем он вдруг всплеснет руками в какой-то
сладостной тоске, а затем уж и просто и довольно громко будет бормотать:
- Венера! Венера!.. Эх я, дурак!..
- Боги, боги! - начнет шептать Иван Николаевич, прячась за решеткой и
не сводя разгорающихся глаз с таинственного неизвестного, - вот еще одна
жертва луны... да, это еще одна жертва, вроде меня.
А сидевший будет продолжать свои речи:
- Эх я, дурак! Зачем, зачем я не улетел с нею? Чего я испугался,
старый осел! Бумажку выправил! Эх, терпи теперь, старый кретин!
Так будет продолжаться до тех пор, пока не стукнет в темной части
особняка окно, не появится в нем что-то беловатое и не раздастся
неприятный женский голос:
- Николай Иванович, где вы? Что это за фантазии? Малярию хотите
подцепить? Идите чай пить!
Тут, конечно, сидящий очнется и ответит голосом лживым:
- Воздухом, воздухом хотел подышать, душенька моя! Воздух уж очень
хорош!
И тут он поднимется со скамейки, украдкой погрозит кулаком
закрывающемуся внизу окну и поплетется в дом.
- Лжет он, лжет! О, боги, как он лжет! - бормочет, уходя от решетки,
Иван Николаевич, - вовсе не воздух влечет его в сад, он что-то видит в это
весеннее полнолуние на луне и в саду, в высоте. Ах, дорого бы я дал, чтобы
проникнуть в его тайну, чтобы знать, какую такую Венеру он утратил и
теперь бесплодно шарит руками в воздухе, ловит ее?
И возвращается домой профессор уже совсем больной. Его жена
притворяется, что не замечает его состояния, и торопит его ложиться спать.
Но сама она не ложится и сидит у лампы с книгой, смотрит горькими глазами
на спящего. Она знает, что на рассвете Иван Николаевич проснется с
мучительным криком, начнет плакать и метаться. Поэтому и лежит перед нею
на скатерти под лампой заранее приготовленный шприц в спирту и ампула с
темной жидкостью густого чайного цвета.
Бедная женщина, связанная с тяжко больным, теперь свободна и без
опасений может заснуть. Иван Николаевич теперь будет спать до утра со
счастливым лицом и видеть неизвестные ей, но какие-то возвышенные и
счастливые сны.
Будит ученого и доводит его до жалкого крика в ночь полнолуния одно и
то же. Он видит неестественного безносого палача, который, подпрыгнув и
как-то ухнув голосом, колет копьем в сердце привязанного к столбу и
потерявшего разум Гестаса. Но не столько страшен палач, сколько
неестественное освещение во сне, происходящее от какой-то тучи, которая
кипит и накатывается на землю, как это бывает только во время мировых
катастроф.
После укола все меняется перед спящим. От постели к окну
протягивается широкая лунная дорога, и на эту дорогу поднимается человек в
белом плаще с кровавым подбоем и начинает идти к луне. Рядом с ним идет
какой-то молодой человек в разорванном хитоне и с обезображенным лицом.
Идущие о чем-то разговаривают с жаром, спорят, хотят о чем-то
договориться.
- Боги, боги, - говорит, обращая надменное лицо к своему спутнику,
тот человек в плаще, - какая пошлая казнь! Но ты мне, пожалуйста, скажи, -
тут лицо из надменного превращается в умоляющее, - ведь ее не было! Молю
тебя, скажи, не было?
- Ну, конечно, не было, - отвечает хриплым голосом спутник, - тебе
это померещилось.
- И ты можешь поклясться в этом? - заискивающе просит человек в
плаще.
- Клянусь, - отвечает спутник, - и глаза его почему-то улыбаются.
Больше мне ничего не нужно! - сорванным голосом вскрикивает человек в
плаще и поднимается все выше к луне, увлекая своего спутника. За ними идет
спокойный и величественный гигантский остроухий пес.
Тогда лунный путь вскипает, из него начинает хлестать лунная река и
разливается во все стороны. Луна властвует и играет, луна танцует и шалит.
Тогда в потоке складывается непомерной красоты женщина и выводит к Ивану
за руку пугливо озирающегося обросшего бородой человека. Иван Николаевич
сразу узнает его. Это номер сто восемнадцатый, его ночной гость. Иван
Николаевич во сне протягивает к нему руки и жадно спрашивает:
- Так, стало быть, этим и кончилось?
- Этим и кончилось, мой ученик, - отвечает номер сто восемнадцатый, а
женщина подходит к Ивану и говорит:
- Конечно, этим. Все кончилось и все кончается... и я вас поцелую в
лоб, и все у вас будет так, как надо.
Она наклоняется к Ивану и целует его в лоб, и Иван тянется к ней и
всматривается в ее глаза, но она отступает, отступает и уходит вместе со
своим спутником к луне.
Тогда луна начинает неистовствовать, она обрушивает потоки света
прямо на Ивана, она разбрызгивает свет во все стороны, в комнате
начинается лунное наводнение, свет качается, поднимается выше, затопляет
постель. Вот тогда и спит Иван Николаевич со счастливым лицом.
Наутро он просыпается молчаливым, но совершенно спокойным и здоровым.
Его исколотая память затихает, и до следующего полнолуния профессора не
потревожит никто. Ни безносый убийца Гестаса, ни жестокий пятый прокуратор
Иудеи всадник Понтийский Пилат.
Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг