Русская фантастика / Книжная полка WIN | KOI | DOS | LAT
Предыдущая                         Части                         Следующая
глаза, чтобы не видеть, как корчится на  полу  физик,  в  сороковых  годах
открывший многомерность Мира.
     Я заставил себя нажать кнопку и прохрипел конвойному:
     - Уведите...
     Я смотрел, как солдат легко поволок тело к двери  и  хотел  крикнуть,
чтобы он был поосторожнее, но не мог сказать ни слова, дверь захлопнулась,
и я продолжал сидеть, а волна поднималась все выше,  я  ненавидел  себя  и
весь мир, сделавший из меня машину, и вспоминал, как в  детстве  мой  друг
Мишка Зальцман стрелял в меня из рогатки, а я кричал ему "Мишка, я свой! Я
не Антанта!" И готов был отдать все, что имел, кроме  мамы  с  папой.  Что
стало со мной потом?
     Несколько лет назад, когда я только пришел в органы, я допрашивал  бы
этого Мильштейна так же, как всех, не думал бы о  том,  кто  он  -  еврей,
русский или татарин. Почему сейчас я злился на него только за то, что  нос
у него не той формы? Неужели все люди действительно  стадо,  и  достаточно
одного удара кнута, чтобы... И ведь не избавиться от этого за десятки лет,
ну вот так, как было со мной в семьдесят девятом, когда решался  вопрос  о
должности старшего, а нас было двое, я и Соколов, хороший мужик,  но  я-то
знал, что он не потянет, и он знал тоже, но ему сказали  "подавай",  и  он
подал, а меня завалили, и директор наш, будучи человеком прямым  и  евреев
не любящим, сказал мне приватно: "Пятый пункт  у  тебя  не  того.  Слишком
много ваших. Получаете  должности,  суетитесь,  а  потом  глядишь  -  и  в
Израиль."
     В Израиль я не собирался, я хотел всего лишь  стать  старшим  научным
сотрудником - получить то,  что  мне  полагалось...  И  я  не  мог  больше
ненавидеть Мильштейна за то, за что не хотел бы,  чтобы  ненавидели  меня.
Мне отмщение, и аз воздам. Третий закон Ньютона.  Ну,  и  что  мне  с  ним
делать, с этим безродным космополитом? Все равно он загремит по  пятьдесят
восьмой-десятой,  свой  четвертак  получит,  и  не  помогут  ему   никакие
измерения, сколько бы их ни  было.  Но  почему  так  больно,  бессмысленно
больно, и перед  глазами  все  ярче  пенится  желто-розовый  шнур,  и  мне
кажется, что он струится из моей же собственной  головы  и  всасывается  в
стену и тянет меня, как погонщик волочит на веревке упирающегося  осла,  и
мне ничего не остается, кроме как встать и идти, иначе он вырвет мой мозг,
силен Патриот, и неужели я еще не настиг его и предстоит новый шаг?
     Сколько прошло времени - там? И что я должен  сделать  здесь,  прежде
чем уйти? Я не в силах отделить свое "я" от этого эмгэбэшника, но  сделать
я (он? мы?) что-то могу?
     Сил  не  было,  и  опять  возникло  ощущение,  будто  чьи-то   ладони
поддерживают меня. Теплые ладони, я лежал на  них,  погрузился  в  них  по
самые плечи, я чувствовал даже, как изгибаются на этих ладонях линии жизни
и судьбы, знакомо изгибаются, но  вспомнить  не  мог.  И  тогда  я  быстро
записал в протоколе допроса некие слова, не очень  понимая  их  смысл,  но
точно зная цель - сделать так, чтобы Мильштейн вышел. Что-то я должен  был
сделать, пока меня поддерживали ласковые ладони, и я писал быстро, а потом
захлопнул папку и кинул ее в ящик стола, будто гранату с выдернутой чекой.
     Я встал. Ладони подтолкнули меня, подбросили, словно легкий мячик,  и
забыли подхватить. Я начал падать и, чтобы не упасть, схватился  что  было
сил за шнур, который натянулся струной и неожиданно лопнул.
     С грохотом. Со вспышкой Сверхновой. И я понял: путь завершен.



                                 ПАТРИОТ

     И понял, что проиграл. Вчера на сборище столичных психов я чувствовал
себя королем. Слушал, что они болтали  о  своих  способностях,  сами  себя
накачивали, у них горели глаза и мысли, а  мне  было  смешно  и  противно,
потому что почти все они врали. Среди них было лишь два человека,  которые
что-то умели, и странно, что один оказался евреем. Я никогда не любил  эту
нацию. Логика тут ни  при  чем.  Это  подсознательное.  А  подсознание  не
обманывает - оно лучше знает, что нужно делать, к  чему  стремиться,  кого
любить и  кого  ненавидеть.  Логика  вторична,  она  пользуется  знаниями,
интуиция - главное, она использует еще и то,  что  человек  не  удосужился
понять, а может, и не поймет никогда. И если  интуиция  подсказывает,  что
еврею нельзя доверять, то логика всегда найдет этому массу подтверждений.
     Достаточно мне было посмотреть в глаза этому Лесницкому, и мне  стало
противно. Такой он был прилизанный, такой... тухлый, от него разило чужим,
и я, не рассуждая (интуиция избавляет от этой необходимости),  внушил  ему
связь со мной, это оказалось  нетрудно,  мозг  его  во  время  выступления
открылся, как контейнер под погрузкой. Так вот тебе...
     Это было вчера. А сегодня я проиграл,  потому  что  ровно  в  десять,
когда я, мысленно усмехаясь, приготовился к последнему удару, передо  мной
возникло лицо этого  человека,  которое  приближалось  подобно  снаряду  и
ударило меня, отшвырнув к стене, и все смешалось, и родился ужас животный,
невозможный ужас перед чем-то, чего  на  самом  деле  не  существовало.  Я
барахтался, я дрался изо всех сил - и проиграл.



                               ЧЕЛОВЕК МИРА

     Мы этого не ожидали. Хотя я мог бы  и  догадаться.  Так,  блуждая  по
глухому лесу, перебираясь через  завалы,  то  и  дело  теряя  неразличимую
тропинку, разве в конце изнурительной дороги не возвращаемся  ли  мы  чаще
всего в ту же точку, откуда вошли в чащу? Что ж, разве не каждый из нас  -
верный враг самому себе?
     Впрочем, это лишь слабая попытка описать простыми словами то,  что  я
испытал, когда путь завершился,  и  я  с  разгона,  не  успев  затормозить
инерцию движения собственного сознания, ворвался в  мозг  Патриота,  сразу
поняв, что никуда  на  самом  деле  и  не  двигался,  что,  перемещаясь  в
многомерии Мира, я только познавал сам себя - да и могло  ли  быть  иначе?
Патриот был такой же частью моего многомерного  "я",  как  наемный  убийца
Лаумер, как подсознание общества, как черносотенец Петр Саввич,  как  все,
кем был я и кто был во мне.
     Я увидел Мир двумя парами глаз, и меня это не  смутило.  Я  замер,  и
лишь мысли Патриота какой-то миг продолжали метаться, пытаясь выбраться, а
потом замерли и они.
     Существо,  которое  в  пространстве  тысяча   девятьсот   восемьдесят
девятого года  состояло  из  двух  человек  -  русского  Зайцева  и  еврея
Лесницкого, а во множестве  прочих  измерений  являло  собой  неисчислимую
бездну сущностей, в материальности которых можно было бы легко усомниться,
- это существо, о  котором  только  и  можно  было  теперь  говорить  "я",
замерло, чтобы подумать и понять себя.
     Замер, прислонившись к  стеклу  газетного  киоска  вконец  измученный
Лесницкий. Замер, сидя на табурете в кухне перед только что налитой чашкой
кофе, широкоскулый,  со  впалой  грудью  и  тщательно  скрываемой  лысиной
Зайцев.  Замерло  подсознание  наемного  убийцы,   перестав   рассчитывать
варианты, отчего Лаумер, ощутив в голове неожиданную и  страшную  пустоту,
не сумел справиться с управлением и,  вывернув  руль  вправо,  врезался  в
каменный парапет.  Замерло  подсознание  общества  две  тысячи  шестьдесят
седьмого года, отчего многие люди (сотни тысяч!) не нашли в  себе  сил  на
сколько-нибудь значительные поступки. И совесть следователя МГБ  Лукьянова
замерла, отчего дело Мильштейна было очень быстро завершено  производством
и передано на рассмотрение Особого совещания. И многое  -  еще  глубже!  -
замерло в Мире, но я не торопился. Я хотел, наконец, понять.
     Я был не один. Я стал пятым существом в  компании  тех,  кто  осознал
себя в Мире за все время существования человечества.
     Первым был римлянин Аэций, патриций знатного рода, и получилось это у
него совершенно случайно. Трехмерное его тело умерло  в  пятьдесят  шестом
году до новой эры, что сейчас  не  имело  значения.  Именно  Аэций  первым
встретил  меня  в  Мире,  в  одном  из  своих  измерений  он  был   частью
общественного  подсознания,  где  мы  с  ним  и  соприкасались.   Впрочем,
топология Аэция  была  сложна,  в  двадцатом  веке  он  был  "всего  лишь"
Пиренейским хребтом, и землетрясения, которые там то и  дело  происходили,
доставляли ему беспокойство, потому что влияли на те его сущности, которые
он хотел поменьше тревожить - например, на групповую совесть конкистадоров
второй половины шестнадцатого века.
     Вторым оказался буддийский монах, явившийся в Мир  сам,  удивительным
образом пройдя интуитивно все стадии познания, которые дались мне  лишь  с
помощью врожденных способностей  и  математики.  Монах  утверждал,  что  в
"Махабхарате" и "Упанишадах" есть попытки понять суть перехода  "в  себя",
вся индийская философия к этому шла, не хватило последней малости, которую
он постиг, когда много дней истощал себя в земляном  мешке,  терзая  плоть
гнилой водой и червями. Тело его умерло, а монах вошел в Мир. В  одном  из
измерений он оказался гиперпространственной струной,  протянувшейся  через
всю Метагалактику, и это обстоятельство доставляло ему значительно  больше
хлопот, чем Аэцию - Пиренейский хребет.  Ощущение,  по  его  словам,  было
таким, будто в колено всадили иглу, мешающую двигаться.
     Третьей была женщина.  Она  жила  (будет  жить?)  в  начале  двадцать
второго века в стране, которую она называла Центрально-Европейский Анклав.
Мне почему-то обязательно захотелось узнать, красива  ли  она,  будто  это
имело хоть какое-то значение. Алина  Дюран  вышла  в  Мир,  будучи  уже  в
преклонном возрасте, и шла тем же путем, что и я,  -  наука  и  врожденные
способности. Возможно, в молодости она и была красавицей,  но  мне  решила
показаться на исходе трехмерной жизни -  сухонькой  птичкой  с  печальными
глазами ангела.
     Четвертый из нас никогда не существовал в трехмерии  как  человек.  В
наше пространство-время он выходил лишь однажды и был ужасом. Тем  ужасом,
который охватил сотни тысяч людей,  живших  двенадцать  тысяч  лет  назад,
когда  огромные  валы  катастрофического  цунами  поднялись  над  берегами
Атлантиды и понеслись на ее столицу, сметая  ажурные  строения,  пирамиды,
сады, храмы, фабрики, военные лагеря - в обломки, ошметки, кровь,  смерть.
Четвертый из нас,  не  имевший  никогда  своего  имени,  был  и  в  других
измерениях  буен  и  несговорчив,  и  Аэций  прямо  посоветовал   мне   не
связываться с этим типом.
     - Ты не в ладу с собой, - сказал Аэций. (Сказал? Это слово  не  имело
смысла. А какое? Пусть  будет  "сказал").  -  Тебе  не  повезло.  В  своем
трехмерии ты существуешь сразу в нескольких телах. Какой ты на самом деле?
Кто?
     Действительно, кто я? Я ненавидел себя за  то,  что  погубил  великую
нацию, которая без таких инородцев, как я, не наделала бы глупостей и бед,
не изводила бы себя в гражданской войне и за проволокой ГУЛАГа,  не  стала
бы апатичной нацией застоя. Но я ненавидел  себя  и  за  то,  что  не  мог
понять: нет такой нации, которую можно свести в пути какими бы то ни  было
кознями. Теперь-то я  знал  это:  люди  -  единое  существо,  и  лишь  при
поверхностном - трехмерном - исследовании  судьба  народа  в  любое  время
зависит от внешних обстоятельств. Народы, нации  -  многочисленные  пальцы
одной руки, и рука  эта  пока  напоминает  руку  сумасшедшего,  пальцы  ее
отбивают безумную дробь, не заботясь о ритме.
     Я ненавидел себя за то, что распял моего  бога  Христа,  и  ненавидел
себя за то, что искал врага вовне, а не в  себе,  ибо  нет  для  человека,
народа, нации врага более страшного, чем он сам. Самая большая опасность -
не заметить опасности. Самый большой грех - не видеть собственного  греха.
И самое большое счастье - знать себя  не  только  героем,  но  и  смердом,
гадом, рабом. Только сказав себе "Я  раб",  можно  найти  силы  расправить
плечи и вырваться на свободу.
     Два моих трехмерных  тела  -  Лесницкий  и  Зайцев  -  все  еще  были
неподвижны, и то, что называют телепатией - выход  на  единое  подсознание
человечества, - свяжет теперь их навсегда.
     Я - человек. И смогу заняться  тем,  чем  должен  заниматься  человек
разумный, осознавший, что он - часть Мира и что от его мыслей  и  действий
может измениться не только он сам, не только дом его, не только  ближайшее
окружение, но вся Вселенная.
     Я сместил себя во времени - на двести лет вперед,  в  измерение,  где
был частью общей памяти человечества. И стал болью. Я не представлял,  что
памяти может быть больно - так! Боль памяти  о  людях,  погибших  на  всех
континентах Земли в один день и час, в один миг - из-за того,  что  предки
их совершили глупость. В двадцать первом веке ученые открыли многомерность
Мира и решили, что теперь  могут  обойти  запрет  теории  относительности.
Полет к звездам сквозь иные измерения! Напролом! Как это обычно для  людей
- если  идти,  то  напролом.  Они  построили  машины  для  перехода  между
измерениями. Что ж, звезд они достигли. Но Мир един, и прорыв его сказался
лет через сто, когда возвратная волна -  боль  Мира  -  достигла  Земли  и
слизнула почти половину ее поверхности...
     Теперь, когда я  узнал,  какие  ошибки  и  преступления  человечество
совершит в будущем, когда я узнал о хаосе две тысячи тридцатого,  о  войне
две тысячи восемьдесят первого, о том, как будут отравлены  синтетическими
продуктами два  поколения  людей  в  середине  двадцать  первого  века,  о
национальных движениях по всему миру в конце  двадцатого,  когда  я  узнал
даже время смертного часа человечества, когда я  все  это  узнал,  главным
оказался единственный вопрос: что же  мне  делать?  Что  делать,  Господи,
чтобы ничего этого не было, что делать, Господи, сороконожке, застывшей  в
своем движении и не знающей, с какой ноги сделать следующий шаг?
     Я и Патриот с ужасом смотрели в себя и  не  понимали,  как  мы  могли
допустить, чтобы в пятидесятых погиб физик Мильштейн, открывший многомерие
и не успевший в него погрузиться. Я -  Лесницкий,  сидевший  на  корточках
около газетного киоска, медленно поднял голову, и я - Зайцев, сидевший  за
столом в своей ленинградской квартире, медленно поднялся на  ноги,  и  эти
невинные движения вызвали отклик во всем моем  многомерном  теле:  совесть
Лукьянова  чуть  всколыхнулась,   и   следователь   написал   протест   на
постановление Тройки, но это не сохранило  жизнь  Мильштейну,  подсознание
убийцы Лаумера выдало  "на  гора"  новый  блестящий  вариант  операции,  а
подсознание общества...
     Я не хочу, не могу, слышите,  это  слишком  сразу,  помогите,  Аэций,
монах, Алина!.. Господи, ты тоже, есть ты или нет тебя, - помоги!
     Что сделаю я для людей? Что смогу?



                                  СУДЬБА

     Я сидел на корточках у газетного киоска, сердце билось о ребра, перед
глазами плыли разноцветные круги,  но  голова  была  ясной,  будто  кто-то
влажной  тряпочкой  протер  все  мои  мозговые  извилины,  и  мысль,  едва
включившись, была четкой и последовательной.
     Две минуты одиннадцатого.
     Что дальше? - подумал я. Легче мне от того, что я знаю правду о самом
себе? Мне не нужен был теперь шнур, чтобы почувствовать, как в квартире на
Васильевском острове Зайцев смахнул  со  стола  крошки,  оставшиеся  после
завтрака, и тоже вслушался в себя, не зная, как жить дальше.
     Погоди, - сказал я. - Ты - это я. Не бойся. Ты  ошибался.  Теперь  мы
справимся.
     Я брел  по  переулку,  ноги  были  ватными,  тумбы,  колонны,  я  был
памятником, сошедшим с постамента. Тяжело.
     Что делать? Стать прорицателем, как Ванга? Я могу.  Ванга  не  знает,
откуда в ней представление о будущем,  она  заглядывает  в  себя  и  видит
только часть реальности, смутные образы, потому что истинного знания в ней
все же нет. Я могу больше, но не хочу.
     Я могу лечить, как Джуна,  которая  тоже  ощутила  лишь  часть  себя,
только часть, и не поняла  истинной  многомерной  сути  человека.  Я  могу
больше. Но не хочу.
     Я шел мимо  витрин  продовольственного  магазина,  пустой  витрины  с
огромной колбасой из папье-маше - настоящей колбасы  в  этом  магазине  не
было уже несколько месяцев.  Я  шел  мимо  очереди,  исчезавшей  в  дверях
магазина "Изумруд". "Как повысилось благосостояние наших людей, -  подумал
я, - надо же, очередь за драгоценностями!" У  меня  никогда  не  возникало
этой проблемы, с моими ста восемьюдесятью в месяц я мог жить спокойно.
     Что же делать мне в наше смутное время, когда  на  каждого  ортодокса
приходится три реформатора, готовых  сокрушить  все  и  всех?  Я  не  хочу
крушить, не хочу быть Патриотом, потому что никакой чужой народ  не  может
сделать с моим то, что способен он сам сотворить со своей судьбой. Не хочу
быть ни убийцей, ни следователем, ни даже обществом или Вселенной.
     Я  дошел  до  знакомого  сквера,   в   аллее   бегали   малыши,   две
воспитательницы  неопределенного  возраста  тихо   беседовали,   сидя   на
скамейке, не обращая внимания  на  ребятишек.  Двое  мальчиков  бегали  за

Предыдущая Части Следующая


Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

Русская фантастика >> Книжная полка | Премии | Новости (Oldnews Курьер) | Писатели | Фэндом | Голосования | Календарь | Ссылки | Фотографии | Форумы | Рисунки | Интервью | XIX | Журналы => Если | Звездная Дорога | Книжное обозрение Конференции => Интерпресскон (Премия) | Звездный мост | Странник

Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг