Русская фантастика / Книжная полка WIN | KOI | DOS | LAT
Предыдущая                         Части                         Следующая
     - Дед, - повторил я, - можно я прислонюсь к  твоей  конторе  на  пару
минут? Сил нет, отдохну и пойду.
     - Больной, что ли? - сразу преисполнившись ко мне презрением,  уронил
киоскер. - Иди, закрываю, не видишь?
     Нормальная человеческая реакция. Старик опустил стекло и закрыл киоск
снаружи на висячий замок с такой быстротой, будто на  горизонте  появились
футбольные  фанаты,  желающие   приобрести   дефицитный   номер   любимого
еженедельника.
     Я прислонился к холодному  стеклу,  стараясь  укрепиться  устойчивее,
чтобы не сползти на землю. Шнур был у меня в  руках,  и  я  впервые  перед
погружением почувствовал, что боюсь. Что еще скрыто  во  мне?  Подсознание
человечества? Или - еще глубже - общность миров, в которой я утону, сгорю,
не выдержу, выпущу шнур, и тогда не все ли равно, от  чего  умереть  -  от
вспышки боли здесь, в своем привычном пространстве-времени, или  от  ужаса
непонимания внутри себя?
     Шнур начал жечься, мне показалось, что, если я  сейчас  же  не  брошу
его, на ладонях вспухнут волдыри. Неужели Патриот решил раньше  времени?..
Голова... Нет, голова не болит. Еще не болит?
     Без четырех десять.  Жарко.  Я  прижал  ладони  со  шнуром  (красный!
раскалился! печет!) к щекам и впитал холод  пальцев,  лед,  жидкий  гелий,
абсолютный нуль. Поблизости не было скамьи, чтобы сесть,  чтобы  держаться
за что-то, когда это... Господи, Лена, если бы она была здесь,  я  положил
бы ей голову на колени, она держала бы меня, ее мягкие  руки,  пухлые  как
снег, не позволили бы мне метаться... Но Лены нет,  мы  расстались  -  три
года, не вспоминать, стоп! Не нужно об  этом.  Я  не  смогу  следовать  за
шнуром - там, если меня будут держать - здесь. Господи,  несмотря  на  все
мои способности, несмотря на все уравнения, я ровно ничего о Мире не знаю.
Ничего.
     Как гулко тикают секунды. Ныряю.



                                 ПОЕДИНОК

     Шнур, все более раскаляясь, пронизывал серую топь,  в  которой  нечем
было дышать и незачем думать.  Я  думал,  что  повторю  прежний  путь,  но
почему-то выскользнул почти сразу, и увиденное было так неожиданно, что  я
на  мгновение  решил,  что  меня  вытолкнуло  назад  и  ничего  больше  не
получится.
     Был я и не я. Я удобно сидел на стуле, откинувшись на высокую спинку.
Комната была маленькая,  грязно  побеленная,  в  зарешеченное  окно  слева
сквозь пыльное стекло светила рыжеватая  вечерняя  луна,  передо  мной  на
письменном столе, старом, но прочном, лежала тоненькая папочка с бумагами.
У противоположной от окна стены стоял массивный, уверенный в себе сейф. На
табурете, не у стола, а поодаль,  на  полпути  к  закрытой  двери,  сидел,
согнувшись, человек в жеваном костюме, имевшем когда-то  светло-коричневый
цвет, а сейчас более похожем на тряпку, о  которую  долго  вытирали  ноги.
Руки мужчины лежали на коленях, лицо узкое, с нелепыми кустистыми  бровями
выглядело бы смешным, если бы не трагический взгляд огромных  глаз.  Глаза
мужчины закрылись, и я, не меняя позы, сказал коротко и жестко:
     - Не спать!
     Я  вовсе  не  повышал  голоса,  но   мужчина   вздрогнул,   мгновенно
выпрямился. Чтобы он окончательно  проснулся  -  работать  нам  предстояло
долго, всю ночь, - я включил настольную лампу (в патрон  сегодня  ввернули
новую, более мощную, завхоз сделал это  лично  для  меня,  хорошая  лампа,
свечей триста) и направил свет в лицо  мужчине.  Он  быстро  заморгал,  но
взгляда не отвел, рефлексы работали, слава богу, не первую ночь мы вот так
сидели друг перед другом, беседовали. Я многое знал о нем, он  обо  мне  -
гораздо меньше, хотя иногда мне казалось, что он  читает  мысли,  провидит
будущее и знает прошлое; от этого ощущения мне хотелось коротко  взвыть  и
хрястнуть этого еврея по его нелепому черепу чем-то тяжелым,  чтобы  мозги
прыснули, и тогда я, возможно, узнал бы, о чем он думает.
     Я придвинул к себе  бланк,  обмакнул  в  чернильницу  перо,  испачкал
кончики пальцев (завхоз, подлюга, опять долил до краев), написал привычно,
как  уже  третью  неделю  писал  почти  каждый  вечер:   "Мильштейн   Яков
Соломонович, 48 лет, беспартийный, из служащих, еврей."
     - Рассказывайте! Мильштейн поднял на меня удивленный взгляд (он  ждал
других слов?). Так  начинался  наш  разговор  всегда,  ничего  сегодня  не
изменилось.
     - О чем? - вопрос тоже давно стал традиционным, как и мой ответ:
     -  О  вашей  антисоветской  деятельности  в   пользу   международного
сионизма.
     Что я говорю? Кто я? Где? Впрочем, шок  уже  прошел,  и  я  прекрасно
понимал, что, где и даже когда.  Я  -  я!  -  взвесил  на  ладони  тяжелую
пепельницу, чтобы этот плешивый Мильштейн увидел и оценил. Вспомнил, что и
в этом жесте нет ничего нового - ритуал бесед отработан, и каждую  ночь  я
позволял появляться в наших отношениях только одному  (не  более!)  новому
штриху, но именно этот штрих в силу своей неожиданности  и  отклонения  от
сценария выводил Мильштейна из себя и позволял мне  продвинуться  на  один
небольшой шаг. Шаг сегодня, шаг завтра, время есть, из шагов  складывается
дорога.
     За кого  я  думал?  За  себя,  Лесницкого?  Или  за  следователя  МГБ
Лукьянова Сергея Сергеевича тридцати трех лет (возраст Христа, самое время
подумать о грехах, а не плодить новые), десять лет  в  органах,  с  начала
войны, в первый же день призвали - одних на фронт, других сюда. Работа как
работа. Корчевать. Потому что  социалистическое  государство  должно  быть
идеально чистым.
     Невозможно  строить  коммунизм  с  людьми,  думающими  по-старому   и
объективно льющими воду на мельницу мирового империализма. Тем более,  что
этот еврей мне с самого начала не понравился.  Гнилой  какой-то.  Типичный
представитель своей нации - упрям, отвечает вопросами на вопросы,  мелочен
и вообще туп. Не знаю, каким он был на воле  физиком,  но  здесь,  в  роли
изменника-космополита, он больше на своем месте.
     Господи, это думаю я? Спокойно, я не могу пока  вмешаться.  Топология
Мира оказалась сложнее, чем мне представлялось, и шнур вынес  меня  -  мое
сознание или суть? - назад, в трехмерие, и опять  в  прошлое,  в  сознание
Лукьянова,  получающего  садистское  удовольствие  от  своей   благородной
миссии, удовольствие, которым он не прочь поделиться и со мной, тем более,
что и не подозревает о моем присутствии.  Но  я-то?  Неужели  могу  только
смотреть  его  глазами  и  думать  его  (моими?)  мыслями,  чувствуя  себя
спеленутым по рукам и ногам, с кляпом во  рту,  с  выпученными  глазами  -
перед картиной, о которой я знал, но никогда не видел и видеть не хотел.
     Пятьдесят первый год. Мильштейн молчал и  смотрел  на  меня,  щурясь,
знал, что закрывать глаза или отворачиваться запрещено.  Молчал  долго,  я
тоже не торопился, допрос только начался, и на сегодняшнюю ночь я  никаких
серьезных целей не ставил - продолжал  изматывать,  основное  будет  через
неделю, когда этот типчик захлебнется в болоте невсплывших снов.  Человеку
отмерено определенное количество снов за ночь, и если он не спит, сны ждут
и являются следующей ночью.  А  если  и  тогда  не  сомкнуть  глаз...  Сны
раздирают мозг,  они  должны  выплеснуться,  и  если  дней  пятнадцать  не
позволять человеку спать, он может сойти с ума или  умереть  от  взрыва  в
мозгу, от снов, которые, подгоняя друг друга, начнут  ломать  сознание.  Я
это точно знал, это была моя теория, я не раз проверял  ее.  Помню,  Зуев,
троцкист, умер во сне, когда его  вернули  в  камеру  после  семисуточного
допроса. Долго что-то кричал и умер. А Миронов рехнулся, не  поспав  всего
неделю. Теперь он рассказывает сны,  которые  являются  ему  наяву.  И  ты
будешь рассказывать. Я стану записывать. А ты -  подписывать,  потому  что
допрос лишит тебя ума, но не способности царапать свою фамилию.
     - Вы состояли в международном сионистском комитете и хотели захватить
власть в стране.
     Плечи Мильштейна затряслись. Смеется? Плачет?
     - Гос-с-поди, да вы хоть знаете, что такое сионизм?!  -  кричит.  Это
хорошо, значит,  почти  готов.  Можно  дать  в  зубы,  чтобы  не  орал  на
следователя, но пусть. Что-нибудь да скажет. - Я физик, поймете ли вы  это
когда-нибудь?
     - Ну хорошо, - согласился я, чувствуя недовольство  собой,  не  нужно
было соглашаться, но то ли я и сам устал, то ли интуиция требовала сегодня
чуть изменить тактику. - Ну хорошо, вы физик, вот и расскажите,  как  ваши
физические теории работают на мировой сионизм.
     Мильштейн перестал трястись  и  посмотрел  на  меня,  пытаясь  что-то
разглядеть в слепящем свете. Я выключил лампу.
     - А ведь я действительно  физик,  -  с  каким-то  недоумением  сказал
Мильштейн.
     Он начал раскачиваться на табурете, но глаз не закрывал - помнил, чем
это кончается. Он заговорил  тихо,  монотонно  и,  судя  по  всему,  будет
говорить долго, развезло его, придется записывать, потом разберусь.
     - Вы знаете, как вас там, что бумаги пропали, все записи, что  я  вел
шесть лет... Не знаю, ваши коллеги постарались или еще кто-то, но бумаги с
расчетами пропали из  моего  стола  на  работе...  за  несколько  дней  до
моего... да. Ну ладно. Я понимаю, что если сейчас не  расскажу,  а  вы  не
запишете, то никто никогда ничего не узнает... Так и сохранится в  истории
в вашей интерпретации...
     - Послушайте, Мильштейн, - прервал  я,  -  не  надо  об  истории,  не
теряйте времени. Хотите, я подскажу, как начать? В одна  тысяча  девятьсот
сорок шестом году я вступил в нелегальную ячейку сионистского комитета...
     - Господь с вами, - вздохнул Мильштейн, - это вы все равно  напишете,
зачем же диктовать... Пишите пока то, что скажу я. Так вот, в одна  тысяча
девятьсот сорок втором, а не  сорок  шестом  году  я  пришел  к  выводу  о
многомерности физического космоса.
     - Когда весь народ сражался, вы...
     - Я отсиживался в тылу, потому что у меня больное сердце...  Вам  это
известно. Ну, дальше... Философы говорили о многомерии мира давно. У  нас,
к сожалению, не прочитаешь ни Бердяева, ни Федорова, не говоря о Фрейде...
А у них есть дельные мысли о единстве всего физически сущего. Это  еще  от
древних иудеев и индусов идет... Нет, иудеев не надо, представляю, как  вы
это свяжете с международным сионизмом...
     Философски подходя к многомерности  космоса,  можно  понять  сущность
человека, но  невозможно  разобраться  в  реальной  материальной  сущности
мироздания.  Тут  не  философия  нужна,  она  свое  сказала.  Нужен  опыт,
физическая модель... Не знаю, записано ль у вас, но я был специалистом  по
общей теории относительности... был, странно...
     - Записано, - пробормотал я, волоча  перо  по  шероховатой  бумаге  и
царапая ее острым кончиком, - буржуазная теория. Дальше.
     - Дальше... Это я  к  тому,  что  даже  тензорного  анализа  и  всего
аппарата топологии было недостаточно для работы по многомерию.
     - Аппарат?  -  я  поднял  голову.  -  Что  за  аппарат?  Конструкция,
назначение.
     - Математический аппарат,  -  усмехнулся  он.  -  Вы  пишите,  я  все
расскажу и про аппарат, и про многомерие, и про то, кто мы есть,  люди,  в
том мире, что называем Вселенной. Для начала резюме, как в научной работе,
чтобы не пропали, если что... Краткое изложение, так сказать... Мироздание
- вы успеваете писать?  -  представляет  собой  многомерную  сущность,  по
крайней мере, семи измерений. Ну, три вы знаете, это пространство - длина,
ширина, высота. И еще одно тоже вам известно - время... Ну да, да, время -
это измерение. И еще три описывают свойства мира,  которые  мы  сейчас  не
можем фиксировать и измерять никакими нашими приборами, а потому и считаем
нематериальными... Виним природу в том, что она... Себя винить надо...  Ну
ладно, это я так...  В  сущности  каждый  человек  семимерен,  хотя  и  не
подозревает об этом. И в нефиксируемых измерениях каждый человек связан со
всеми остальными. Так же, как, скажем, -  это  я  говорю,  чтобы  вы  хоть
что-нибудь поняли, - как в обычном  пространстве-времени  связаны  друг  с
другом альпинисты, штурмующие вершину. Или лучше,  как  ноги  сороконожки.
Вам кажется, что у вас две руки и  две  ноги,  а  на  самом  деле  гораздо
больше, вот как... И  потому  любое  ваше  действие  здесь,  в  трехмерном
пространстве, совершенно неизбежно ведет к  неким  действиям  в  остальных
измерениях. Не понимаете? Как бы вам это... Вот вы поднимаете руку,  мышцы
напрягаются, но ведь вы об  этом  не  думаете,  а  между  тем  это  вполне
материальное действие... Или, скажем, совесть... Для примера можно назвать
ее одним из измерений человеческой сущности. Хотя это  очень  приближенная
аналогия, аналогии часто подводят... Ну ладно...  Вы  кого-то  ударили,  и
ваша совесть так или иначе отзывается. Неизбежно, хотите вы или нет...
     - Послушайте, Мильштейн... - проповедь начала меня раздражать,  я  не
улавливал сути. Что он хотел сказать, этот физик?
     - Хорошо, с совестью неудачный  пример,  хотя,  честно  говоря...  Ну
ладно. Представьте тогда так: вы не можете двигаться ни вправо, ни  влево,
а только по прямой линии вперед или назад. И  видеть  тоже  можете  только
вдоль этой линии. Для вас как бы и  нет  двух  из  трех  измерений  нашего
пространства. На  деле  они,  конечно,  есть,  и  вы  в  них  существуете,
занимаете объем, но осознать не можете,  для  вас  реальна  только  линия.
Понимаете? Человек живет во всех измерениях  сразу,  не  понимая  этого...
Знаете, я даже думаю, что если умрет ваше трехмерное  тело,  то  остальные
измерения не обязательно... Если отрубить  несколько  ног  у  сороконожки,
остальные живут, насекомое даже и  не  заметит,  что  чего-то  лишилось...
Конечно, если вынуть мозг, то... Но я не уверен, что именно наш трехмерный
мозг реально управляет существом по имени человек. Может быть, то главное,
что движет нами, - наш истинный разум, он в тех измерениях, которые мы  не
воспринимаем, а мозг - так себе, вроде передаточного центра от  многомерия
к трехмерию... Интуиция, совесть, честь, талант... И наверняка многое еще,
чего мы не знаем... Это, понимаете, вкратце... А если подробнее...
     - Стоп, - сказал я. Записывать эту галиматью я не успевал  и  все  же
почему-то старательно царапал бумагу и злился, когда соскальзывала с  пера
чернильная капля, пришлепывая букву. Что-то происходило со мной сегодня, -
видимо, из-за жирной курицы на обед...
     Мильштейн перестал нести околесицу, уставился на  меня  своим  сонным
взглядом,  и  впервые  я  увидел  в  нем  не  зэка,  уже   готового   дать
признательные показания, а жалкого старика, которому на самом деле  нет  и
пятидесяти, но который уже прожил жизнь и точно знает, что на волю ему  не
выйти, и ужасно боится физических методов следствия,  но  все  равно  тупо
будет стоять на своем, хотя и знает, что никакие сионисты с  воли  ему  не
помогут.
     Какие сионисты с воли? О чем я? Какая жирная курица на обед? Господи,
этот человек - физик, и он знает, что Мир многомерен, он точно знает  это,
и я должен с ним говорить. Кто он? Мильштейн. Не знаю такого  физика.  Где
он работал? И если он знает о многомерии, почему не пользуется? Неужели он
до  всего  дошел  сугубо  теоретически  и   сам   не   обладает   никакими
способностями к экстрасенсорному восприятию?
     Физик  неожиданно  начал  медленно   клониться   набок,   глаза   его
закатились, и он повалился на пол,  как  мешок,  небрежно  оставленный  на
табурете нерадивым хозяином. Я выбежал из-за стола, поднял безвольное тело
и ощутил два совершенно противоположных желания. Дать ему в дыхалку, чтобы
пришел в себя. И - положить на мягкое, дать поспать, сидеть рядом, ожидая,
когда он очнется, а потом просить у него прощения.
     За что - прощения? Этот физик попал  в  машину,  его  перемелет,  как
перемололо до него  всех,  кто  не  вписался  в  габарит.  И  бог  с  ним.
Растолкать гада. Но рука не поднималась, и я стоял,  поддерживая  вонючего
еврея под мышки, он висел на мне, его редкие волосы лезли мне  в  нос,  до
чего противно, только бы не сдох прямо сейчас,  не  должен,  надо  вызвать
охрану, руки заняты, к черту, пусть лежит на полу, я его еще и  сапогом  в
пах... Нет, не получается. Почему? Что со мной?
     Мне стало страшно. Измерение совести - оно, может быть, действительно
есть? Чушь, бред. Я вернулся к столу,  опустился  на  стул,  закрыл  глаза
руками и в темноте увидел не себя, а кого-то, кого я не знал, и этот некто
смотрел мне в глаза, ничего не говоря, и мне становилось жутко, потому что
я видел, что обречен. И что палач мой - этот еврей, который не протянет на
лагерной баланде и года, но почему-то останется жить, и будет смотреть мне
в глаза всегда, и всегда будет спрашивать: кто я и кто ты? Почему тебя  не
интересует то, что я действительно знаю, а лишь то, что, как тебе кажется,
я знаю или могу знать?
     Я должен был спасти этого человека! Только потому,  что  он  знал  (в
конце сороковых!) то, что знаю я - в конце восьмидесятых? Или потому,  что
он - человек? Потому, что он достоин жить или потому, что мне его жаль?
     Голова... В ней начала рождаться страшная боль,  я  понимал,  что  на
самом деле ничего не болит, на самом деле  из  глубины  поднимается  волна
жалости, презрения к себе, волна чего-то нереального, что зовется совестью
и от чего нет спасения, если не задавить эту волну сразу, но я не успел, и
мне было плохо, я хотел вытянуть руки и не мог, потому что я прикрывал ими

Предыдущая Части Следующая


Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

Русская фантастика >> Книжная полка | Премии | Новости (Oldnews Курьер) | Писатели | Фэндом | Голосования | Календарь | Ссылки | Фотографии | Форумы | Рисунки | Интервью | XIX | Журналы => Если | Звездная Дорога | Книжное обозрение Конференции => Интерпресскон (Премия) | Звездный мост | Странник

Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг