Русская фантастика / Книжная полка WIN | KOI | DOS | LAT
Предыдущая                         Части                         Следующая
испуге  вскочив  со  своих теплых  постелей,  и  слегка  приотвернув  шторы,
смотрели  перепуганные  горожане  на  то,  как  по   темным  улицам  провели
захваченных  в  лесу.  Потом,  когда замолк  конский  топот  и  гул голосов,
обыватели смиренно улеглись, и скоро  заснули. Лэди Годива была  бы довольна
людьми столь скромными: и увидели, и не показались, и не помешали.
     Улеглись обыватели, бормотали  что-то со своими  женами. Свободолюбивый
буржуа ворчал:
     - Спать не дают. Стучат копытами. Ездили бы на велосипедах.
     Кошмарная была ночь для многих. Холодным ужасом она всю овеяла жизнь, и
тяжелую  бросила  на  души  ненависть  ко  всей земной  жизни, томящейся под
властью горящего в  небе Змея, ликующего о чем-то. О чем? О  том ли, что все
мы, люди на этой земле, злы и жестоки, и любим истязать и видеть капли крови
и капли слез?
     Жестокое  сладострастие  разлито  в  нашей  природе,  земной и  темной.
Несовершенство  человеческой   природы  смешало  в  одном  кубке  сладчайшие
восторги любви с низкими чарами похоти, и отравило смешанный напиток стыдом,
и болью, и жаждою стыда и боли. Из одного источника  идут радующие  восторги
страстей и радующие  извращения страстей.  Мучим только  потому, что это нас
радует. Когда мать дает пощечину дочери, ее радует и звук удара в красное на
щеке пятно, а когда она берет в руки розги, ее сердце замирает от радости.
     После  ужасов  дороги, после  обыска, многих  отправили в тюрьму.  Иных
отпустили. Сабурову и Светилович отдали родителям.
     Утро взошло над городом тревожное, мутное, злое. Из-за города, из леса,
тянуло противно-сладким запахом лесной гари.
     Узнали об убитых:  Кирилл, и другой рабочий, Клюкин, семейный.  Рабочие
волновались.
     Убитых отвезли  в покойницкую при  городской больнице. Рано утром около
покойницкой собиралась толпа, угрюмая, молчаливая, решительная.  Преобладали
рабочие,  их жены и дети. Широкая площадь перед больницею  томилась утреннею
влажною  истомою,  - сорная, серая почва,  примятые  былинки,  серые, кислые
лавчонки.  Косые лучи поднимающегося на небо Змея,  подернутые легкою дымною
вуалью, падали на  хмурые лица пришедших так же равнодушно, как  на заборе и
на замкнутые ворота. Древний Змей, - не наше солнце.
     Были хмурые  лица  у стоявших перед  замкнутыми  воротами.  В  больницу
никого  не  пускали. Собирались тайно похоронить убитых.  В толпе возрастали
гневные шумы.
     Показался  отряд  казаков. Они  быстро примчались, и остановились  близ
толпы.  Сухие,  красивые лошади чутко  вздрагивали.  Всадники были красивые,
загорелые,   черноглазые,   чернобровые;  черные  волосы,  не   по-солдатски
остриженные, виднелись из-под высоких шапок.  Женщины в толпе засматривались
на них с невольным любованием.
     Толпа шумела, не расходилась. Подходили еще люди, - толпа  росла. И уже
вся площадь была залита людьми. Казалось, что близко кровавое столкновение.
     Триродов утром ездил к исправнику и  к жандармскому офицеру. Он уверял,
что тайные похороны только усилят раздражение рабочих. Исправник тупо слушал
его, и повторял:
     - Нельзя. Не могу-с.
     Он упрямо смотрел вниз, причем его  красная шея казалась тугою, вылитою
из меди, и вертел около пальца перстень с такою тихою настойчивостью, словно
это был талисман, оберегающий от вражьего наговора.
     Жандармский  полковник  оказался  понятливее  и   сговорчивее.  Наконец
Триродову удалось-таки добиться разрешения на выдачу семьям тел убитых.
     Исправник  приехал  на  площадь.  Толпа  встретила  его нестройным,  но
грозным  шумом. Он  встал на  своей  пролетке,  и  махнул рукою.  Замолчали.
Исправник заговорил:
     --  Желаете  хоронить  сами? Ну,  что же, можете. Только  позаботьтесь,
чтобы  не  было ничего такого... лишнего. А впрочем,  казаки будут на случай
чего. А теперь я распоряжусь, чтобы тела ваших товарищей вам выдали.

        ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


     Уже  высоко  сиял  пламенный,  когда  Елисавета проснулась. Она  быстро
вспомнила все, что было ночью, проворно оделась, и через полчаса уже ехала в
шарабане к  Триродову, томимая каким-то  неясным  волнением.  Она  встретила
Триродова у  ворот. Он возвращался из  города; рассказал ей  наскоро о своих
переговорах с властями. Елисавета сказала решительно:
     -- Я хочу видеть семью убитого.
     Триродов сказал:
     - Я  сам  не  знаю, где  это. Нам  придется заехать к  Воронку.  К нему
сходятся все сведения.
     - А мы его застанем теперь? - спросила Елисавета.
     -  Должно быть,  - сказал  Триродов. - Если  он дома, мы  вместе с  ним
пройдем.
     Они поехали. Пыльная под  быстрыми  колесами влеклась  дорога, открывая
унылые  виды  тусклой обычности. Вздымалась под колесами легкая, взвеянная в
знойном воздухе пыль,  и длинною  сзади  экипажа влачилась змеею. Высокий, в
недостижимом небе пламенеющий Дракон смотрел ярыми глазами на скудную землю.
В знойном сверкании его  лучей  была  жажда крови, и сияла высокая радость о
пролитых  людьми  каплях многоценного  живого  вина.  Среди обвеянных  зноем
просторов,  уносясь в тесноту городской жизни, Триродов рассказывал скучными
обычными словами:
     -  Рано утром обыски были в некоторых  домах.  У  Щемилова  нашли много
литературы. Он арестован.
     Рассказывали слухи об избиениях в полицейском доме. Елисавета молчала.
     Квартира Воронка  помещалась в очень  удобном  месте, - между серединою
города и фабричными кварталами. На эту квартиру приходили многие, потому что
Воронок  много   работал  для  местной  социал-демократической  организации.
Главным его делом было  - развивать подростков и рабочих,  и попутно внушать
им партийные взгляды и верные понятия о целях рабочего класса.
     К Воронку приходили мальчики, его ученики из городского  училища,  и их
товарищи и знакомые  по  семьям и по уличным встречам. По большей части  это
были  пареньки милые,  искренние,  рассуждающие и  понимающие,  но непомерно
лохматые  и  необычайно самолюбивые.  Воронок  развивал их  очень  усердно и
успешно. Они очень  отчетливо усваивали  сочувствие к рабочему пролетариату,
ненависть к сытым буржуям,  сознание непримиримости интересов того и другого
класса, и кое-какие факты из истории. Каждую свою беседу с Воронком лохматые
парни  из городского  училища начинали неизменно  все теми  же  жалобами  на
училищные  порядки  и  на  инспектора.  По  большей части они жаловались  на
пустяки. Они говорили с обидою:
     - Форменные значки заставляет носить на фуражках.
     - Точно мы - малые ребята.
     - Чтобы всякий видел, что идет малыш из городского училища.
     - Волосы стричь заставляет, помешали ему наши волосы.
     Воронков им  вполне  сочувствовал. Этим  он  поддерживал  в  подростках
протестующее настроение. Их друзья, такие же лохматые парни, но не ходящие в
школу, жаловались  тоже, -  на  родителей, на  полицию, на  что придется. Но
жалобам их все же не хватало того яда и того постоянства, которые школьникам
внушались всем  строем школы. Воронок раздавал тем и другим книжки копеечной
цены, но очень строгие в своей партийной чистоте.
     Приходили к  Воронку и  взрослые рабочие, из молодых.  Подбирались тоже
почему-то все лохматые, шершавые, и  такие угрюмые, что  казалось, как будто
они обижены навсегда, и уже навеки  утратили способность улыбаться и шутить.
Воронок читал с ними книжки посерьезнее, и делал объяснения непонятого. Были
назначены  часы для  этих  чтений  и  бесед.  Этими  беседами Воронку  очень
удавалось развить своих слушателей в желательном направлении: все  партийные
шаблоны усваивались  ими очень скоро и очень прочно. Давал он им также книги
для чтения на дом. Многие сами покупали кое-что.
     Таким образом через квартиру Воронка постоянно  протекала река книжек и
брошюр. Иногда он подбирал целые  библиотеки, и рассылал их с верными людьми
по деревням.
     Елисавета и Триродов застали  Воронка  дома. Он казался мало похожим на
партийного  работника:  любезный,  неречистый,  он  производил   впечатление
сдержанного, благовоспитанного человека.  Он всегда носил крахмальное белье,
высокие  воротнички,  нарядный  галстук,  шляпу котелком,  стригся  коротко,
бородку причесывал волосок к волоску.
     Воронок любезно сказал:
     - Я с удовольствием пойду с вами.
     Он взял тросточку, надел котелок, мельком глянул в зеркало, висевшее  в
простенке, и сказал опять:
     -- Я готов. Но вы, может быть, отдохнете?
     Они отказались, и  пошли  вместе с Воронком. Жуткая тишина светлых улиц
притаилась  и ждала чего-то. Эти три казались чужими среди деревянных лачуг,
скучных заборов, на мостках скрипучих и шатких. Хотелось спросить:
     - Зачем идем?
     Но казалось, что это сближает и делает дружным быстрый стук сердец. Вся
картина бедной жизни была здесь  во  всей скучной  повседневности,  и  те же
играли  грязные и злые  дети, и ругались, и дрались,  - шатался пьяный, -  и
качались серые  ведра  на  сером  коромысле на  плече серой женщины  в сером
заношенном платье.
     Повседневно скучною казалась нищета этого  дома, где на столе,  наскоро
обряженный, лежал желтый покойник. Бледная  баба стояла у изголовья,  и выла
тихо, протяжно, неутомимо. Откуда-то  подошли трое ребятишек, беловолосых  и
бледных,  и смотрели на вошедших, - странные, тупые взоры  без радости и без
печали, взоры, навсегда отуманенные.
     Елисавета подошла к женщине.  Цветущая,  румянолицая,  стройная девушка
стояла рядом с тою бледною, заплаканною женщиною, и тихо говорила ей что-то,
- та качала головою, и  причитала ненужные, поздние слова.  Триродов спросил
тихо:
     - Нужны деньги?
     Воронок так же тихо ответил:
     - Нет, товарищи хоронят, сложатся. Потом семье понадобятся деньги.
     Настал  день похорон.  На фабриках работы стали. Было ясное небо, и под
ним торжественно-шумная толпа, и легкие  струйки ладана,  пышное благоухание
которого смешивалось с легким запахом лесной гари. Гимназисты забастовали, и
пошли на  похороны, Пришла и  часть гимназисток. Робкие девочки  остались  в
своей гимназии.
     Дети из  Триродовской колонии решили идти на похороны. Они принесли два
венка, -  речные желтые травы, еще  сохранившие на своих  восковых лепестках
переливные  огоньки  ранней  влаги.  Пришли  и  тихие  дети.  Они  держались
отдельно, и молчали.
     Вся  полиция города  была  на  похоронах. Даже  из  уезда  были вызваны
стражники. Как всегда, в толпе вертелись мелкие провокаторы.
     Торжественно и спокойно двигалась толпа. Над толпою колыхались венки, -
пестрели  красные  цветы,  красные  веяли  ленты. Вокруг  ехали  казаки. Они
смотрели угрюмо  и  подозрительно,  - были готовы усмирять. Слышалось  пение
молитвы.  Каждый  раз,  когда затихшее  пение  возобновлялось, казаки  чутко
прислушивались, Нет, - опять только молитва.
     Елисавета и Триродов  шли  в толпе за гробом. Они говорили о  том,  что
восторгает жаждущих восторга, и ужасает жаждущих покоя. Остры были Елисавете
все впечатления на острых щебнях пыльной и сорной мостовой.
     Длинная была  дорога.  И  строгое,  и  стройное  длилось  пение.  Потом
кладбище, - унылое ожидание на паперти, - поспешное отпевание.
     Казаки спешились, но по-прежнему держались тесным кольцом вокруг толпы.
     Вынесли  гроб из церкви. Опять заколыхались венки. И опять несли долго,
и пели.
     Вдруг  усилился  женский плач, -  женский  плач над  раскрытою могилою.
Учитель Бодеев встал у  изголовья. Своим визгливо-тонким, но  далеко слышным
голосом он начал было:
     -- Товарищи, мы собрались здесь, у этой братской могилы...
     Подошел жандармский офицер, и сказал строго:
     -- Нельзя-с. Прошу без речей и без демонстраций.
     Бодеев спросил с удивлением:
     - Но почему же?
     -- Нет, уж очень прошу-с. Нельзя-с, - сухо говорил офицер.
     Бодеев пожал плечами, отошел, и сказал досадливо:
     - Покоряюсь грубой силе.
     - Закону, - строго поправил офицер в голубом мундире.
     Теснясь у  могилы,  подходили один за другим, и  бросали землю. Сырая и
тяжелая, земля гулко ударялась о тесные гробы.
     Засыпали могилу. Стояли молча. Молча пошли.
     И вдруг послышался чей-то голос.
     И  уже вся толпа пела слова гордого и печального гимна. Угрюмо смотрели
казаки. Послышалась команда. Казаки быстро сели на коней. Пение затихло.
     За кладбищенскою оградою Елисавета сказала:
     - Я хочу есть.
     - Поедемте ко мне, - предложил Триродов.
     -  Благодарю  вас,  -   сказала   Елисавета.  -  Но  лучше  зайдемте  в
какой-нибудь трактир.
     Триродов   глянул  на  нее  с  удивлением,   но  не  спорил.  Понял  ее
любопытство.
     В трактире  было людно и шумно.  Триродов и Елисавета  сели у окна,  за
столик,  покрытый грязноватою,  в  пятнах, скатертью. Они заказали холодного
мяса и мартовского пива.
     За  одним  из столов сидел  малый в красной рубахе, пил и куражился. За
ухом у него торчала папироска,  - там, где  приказчики носят карандаш. Малый
приставал к соседям, кричал:
     - Пьян-то кто?
     - Ну, кто? - презрительно спрашивал от соседнего стола молодой рабочий.
     - Пьян-то я! - восклицал пьяница в красной рубахе. - А кто я, знаешь ли
ты?
     -  А кто  ты? Что за  птица? - насмешливо спрашивал  молодой рабочий  в
черной коленкоровой блузе.
     - Я -  Бородулин!  - сказал пьяница с таким  выражением,  точно  назвал
знаменитое имя.
     Соседи хохотали, и кричали что-то грубое и насмешливое. Малый в красной
рубахе сердито кричал:
     -- Ты что думаешь? Бородулин, по-твоему, крестьянин?
     Рабочий в черной блузе почему-то  начал раздражаться.  Его  впалые щеки
покраснели. Он вскочил с места, и крикнул гневно:
     - Ну, кто ты? Говори!
     -  По  паспорту  крестьянин.  Запасной рядовой. Так? Только и  всего? -
спрашивал Бородулин.
     - Ну? Кто? - наступая на него, гневно кричал рабочий.
     -- А по карточке кто я? знаешь? - спрашивал Бородулин.
     Он  прищурился,  и  принял значительный вид.  Товарищи  тянули молодого
рабочего назад, и шептали:
     - Брось. Нешто не видишь.
     -- Сыщик! Вот я кто! - важно сказал Бородулин.
     Рабочий в черной блузе презрительно сплюнул,  и отошел к  своему столу.
Бородулин продолжал:
     - Ты думаешь, я сбился с толку? Нет, брат, шалишь, - я -  бывалый.  Как
ты обо мне понимаешь? Я - сыщик. Я всякого могу упечь.
     За   соседними  столиками  прислушивались,  переглядывались.  Бородулин
куражился.
     - А  в полицию  хочешь? -  сердито спросил из-за  среднего стола купец,
сверкая маленькими черными глазами. Бородулин захохотал, и крикнул:
     - Полиция у меня в горсти. Вот где у меня полиция.
     Посетители роптали. Слышались угрозы:
     - Уходи, пока цел.
     Он  расплатился и ушел. Вдруг стало слышно,  что на  улице,  собирается
толпа. Елисавете и  Триродову из окна видно было, как малый в красной рубахе
слоняется взад и вперед по улице, не отходя далеко от трактира, и пристает к
прохожим. Слышались его крики:
     - Донесу! Арестую! Давай гривенник.
     Многие давали,  - боялись.  Каждого встречного задевал Бородулин,  -  с
мужчин  сбрасывал  шапки,  женщин щипал,  мальчиков драл за  уши.  Женщины с
визгом   шарахались  от  него.   Мужчины,   кто  поробче,  бежали.  Посмелее
останавливались с угрожающим видом. Тех Бородулин не смел трогать. Мальчишки
толпою бегали сзади, хохотали и гукали. Бородулин бормотал:
     - Ты у меня смотри Знаешь ли ты, кто я?
     -  Ну,  кто  ты? -  спросил  парень,  которого он толкнул.  -  Кабацкая
затычка!
     Вокруг них собралась толпа. Лица были  хмуры и  неприветливы. Бородулин
трусил, но храбрился и куражился. Он кричал:
     - Надо человек двух, трех забрать!

Предыдущая Части Следующая


Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

Русская фантастика >> Книжная полка | Премии | Новости (Oldnews Курьер) | Писатели | Фэндом | Голосования | Календарь | Ссылки | Фотографии | Форумы | Рисунки | Интервью | XIX | Журналы => Если | Звездная Дорога | Книжное обозрение Конференции => Интерпресскон (Премия) | Звездный мост | Странник

Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг