Русская фантастика / Книжная полка WIN | KOI | DOS | LAT
Предыдущая                         Части                         Следующая
похоже, и был план Исиро - показать  каждому,  чего  от  нас  ждут,  какие
великие цели связывают с каждым  голосом  на  референдуме.  "Будь  достоин
самого себя!"- взывал Исиро к зрителю каждой своей картинкой из-за рубежа.
И если я, взволнованный стереозрелищем, все же не покорялся полностью  его
чарам, то лишь потому, что знал: чары эти - иллюзия, реальная власть в том
же Клуре не в шумящей толпе, а в костлявых руках усатого Армана Плисса,  а
Плисс объявил, что не верит ни в какие благотворительные референдумы и  не
позволит дурить подготовленную к сражениям армию благостной болтовней,  ни
святость, ни сумасшествие не прописаны в штатах его дивизий...
     И всего чаще показывал Исиро те наши города и земли, где складывалась
прочная оппозиция большинству Ядра, мне  лично.  Особенно  полюбилась  ему
Флория. Не было часа, чтобы в эфире не появлялись города и сельские дороги
этой маленькой страны - и везде огромные плакаты с портретами  Гамова,  со
злыми карикатурами на меня и истеричными призывами:  "Да,  да,  да!  Иного
Семипалову от нас не услышать!", "Семипалов, трижды "да", вот наш ответ!".
Почему-то всюду это "да" объявлялось  не  раз,  не  два,  а  непременно  в
триединстве. То же "да" звучало и в передачах из  Нордага.  Путрамент  без
хлопот возобновил свое президентство и объявил о договоренности со мной  -
продовольствие в Корину собирается заранее, а если нордаги  не  подтвердят
его передачу коринам, то оно  все  равно  конфискуется  военными  властями
латанов, но тогда в  их  пользу.  Уверен,  что  такая  перспектива  делала
немыслимым иное волеизъявление, кроме "да", - нордаги охотней  добровольно
сожгли бы свои припасы, чем одарили бы ими  нас,  а  корины  были  все  же
старые их друзья. Исиро, переходя к Нордагу, усердствовал  в  изображениях
Луизы, дочери Путрамента. На уличных митингах  и  собраниях  в  залах  эта
рыжая веснушчатая чертовка была еще горячей в речах, чем  ее  отец,  и  на
меньшую  реакцию  слушателей,  чем   неистовые   овации,   решительно   не
соглашалась. После несовершившейся казни на виселице  она  стала  в  своей
стране не менее популярной,  чем  Людмила  Милошевская  в  Патине,  -  та,
правда, брала еще красотой. Зато в передачах  Исиро  почти  не  появлялось
картинок из Кортезии и наших бывших союзников на юге. Я попросил  у  Исиро
объяснений. Он ответил, что в Кортезии интересных событий  не  происходит,
все ждут референдума в Латании, в газетах -  дискуссии  о  раздорах  между
руководителями нашей страны, но для эфира рассуждения  не  так  интересны,
как события на площадях. Уступая мне, Исиро  два  раза  выводил  на  экран
оправданную судом Радон Торкин, бывшая певица своим еще сильным и  звучным
контральто страстно грозила добраться с  оружием  в  руках  до  президента
Аментолы, а  Норма  Фриз  публично  осуждала  Аментолу  за  промедление  с
отправкой  продовольствия.  Все  было,  в  общем,  малоинтересно.  Большое
впечатление произвела на  меня  лишь  публичная  речь  самого  Аментолы  -
президент жаловался на природу: бури в океане не  дают  кораблям,  доверху
груженным провизией, выбираться из защищенных  портов  -  положение  точно
такое, как нам изобразил его Казимир  Штупа.  Исиро  подтвердил  сетования
Аментолы  убедительными  картинками  -  осенний  океан  из  синего   летом
превратился в белую грохочущую пустыню, он  весь  вспучивался,  выбрасывал
вверх пенные валы, как протуберанцы: безумием  было  выпускать  корабли  в
такой вулканизирующий океан. Бравый генерал Арман Плисс, пообещавший своим
согражданам скорую заокеанскую помощь, мог убедиться, что природа пока еще
не подчиняется политикам и военным.
     Эти картинки бушующего океана не могли не  давить  на  чувства  перед
референдумом. Это понимал и я, и Омар Исиро. Я снова попенял ему,  что  он
сознательно  настраивает  всех.  Исиро  огрызнулся,  что  его   информация
абсолютно правдива, а если она односторонне ориентирует  людей,  то  таков
ход самих мировых событий. Впрочем, я могу освободить его от  министерства
информации, если он не нравится. Исиро хорошо знал, что во  время  болезни
Гамова я могу править, но не самоуправничать. Я  дружески  разъяснил,  что
охотно прогнал бы его, но это превышает мои возможности.
     Референдум начался в шесть утра по местному времени. В Адане была еще
ночь, когда на востоке страны уже пошли к урнам. Исиро отметил сутки перед
референдумом двумя важными стереозрелищами. Одно продолжалось почти десять
часов, другое не заняло и  двух  минут  -  не  знаю,  какое  подействовало
острее. Первое - традиционный зарубежный  стереообзор,  второе  -  краткая
речь Сербина. Обзор сводился к стереоинформации из Клура и  зарисовкам  из
Корины. В Клуре совет церквей объявил суточный молебен о смягчении  сердец
злых и равнодушных. И мы увидели заполненные площади городов, это  были  в
массе женщины и дети, мужчины сохраняли традиционную "гордость Клура",  их
было вдесятеро меньше, но были и они, и не только старики, но и в цветущем
возрасте,  правда  не  цветущие,  а  худые,  изможденные,  желтая   печать
недоедания уже легла на все лица,  истончила  болезненной  худобой  шеи  и
руки. И все они опускались на колени, простирали  к  небу  руки  и  громко
молили  вслед  за  торжественно  возглашавшими  молитву  священниками   на
помостах: "Господи, смягчи души, воззри с высоты своей на нас, спаси наших
невинных детей!" И тысячеголосый  вопль,  почти  плач,  сливался  с  гулом
колоколов, медные голоса храмов несли и несли  над  землей  свои  скорбные
звоны, они сливались  воедино  -  молящие  плачи  людей  и  тяжкие  голоса
металла...
     Я знал, твердо знал о себе, что до  последней  минуты  все,  от  меня
зависящее,  сделаю,  чтобы  не  выполнились   просьбы   и   надежды   этих
коленопреклоненных людей. Ибо государственные интересы  восставали  против
человеческих чаяний - я не имел права помогать тем, кто  направлял  оружие
против моей страны. Во мне схлестнулись в злой борьбе  простой  человек  и
политик, мне становилось тяжко смотреть на женщин  и  детей,  молящихся  о
нашем великодушии, и я выключил передачу из Клура.
     Зато информацию из  Корины  я  смотрел  не  с  мукой  человека,  а  с
интересом политика. В Корине голод уже  терзал  население,  но  сдержанные
корины не собирались  на  площадях  для  общественных  молений.  И  стерео
показывало, как они обсуждают вероятный исход референдума и как  оценивают
положение в океане. В общем, они здраво видели ситуацию:  признавали,  что
нельзя заранее определить исход референдума в Латании, а что до океана, то
корины,  опытный  морской  народ,  соглашались,  что  помощь  из  Кортезии
невозможна: океан, начав осенью  бушевать,  не  утихомирится,  по  крайней
мере, до зимы. Все это было нормально, такие  настроения  и  разговоры  не
хватали за горло, как площадные моления клуров - я  отходил  душой,  когда
Исиро переключал свой аппарат с Клура на Корину.
     А за два часа до начала референдума на востоке Исиро в последний  раз
вывел на экран  Сербина.  Самый  раз  было  солдату  обрушиться  на  меня,
призвать к прямому восстанию.  Он  бы  нашел  тысячи  слушателей,  готовых
немедленно откликнуться  на  такие  призывы.  Но  Гамов,  вещавший  народу
голосом Сербина, безошибочно рассчитал свою стратегию.
     - Плохо, ребята, полковнику, - скорбно сказал Сербин. - Даже есть  не
может, только чаю с сухариком выпил. Лежит, смотрит в потолок, все молчит.
Я ему слово сказал, он выгнал меня... Все ждет, как теперь вы,  вот  такое
настроение... Так что знайте, ребята... - Сербин, заплакав, стал  вытирать
слезы со щек, потом махнул на операторов рукой - убирайтесь,  мол,  больше
говорить не буду.
     Я в бешенстве  стукнул  кулаком  по  столу.  Я  знал,  что  Сербин  в
последнем  своем  явлении  в  эфире  выкинет  какое-нибудь  непредвиденное
коленце. Но слез я все-таки не ожидал, это была отсебятина,  Гамов  их  не
одобрит. Зато я не сомневался, что  множество  зрителей  в  ответ  на  его
скупые слезы сами громко зарыдают. Он каждым своим выступлением подводил к
массовой истерике. Я задыхался от ярости.  Я  мог  возражать  Гамову,  мог
бороться с Аментолой, мог и убедительным словом, и  властным  принуждением
покорять  подчиненных  мне  людей,  но  против  ограниченного  фанатичного
солдата у меня  не  было  противодействия.  Для  борьбы  надо  иметь  хоть
несколько точек соприкосновения,  их  не  было.  Я  не  мог  ни  молчаливо
игнорировать его слезы, ни гневно осмеять их, не мог со всей  серьезностью
их осудить. И в эти последние минуты перед референдумом  я  стал  ощущать,
как круто меняется настроение в народе. Публичные моления в Клуре и скупые
слезы Сербина разбивали, опрокидывали, подмывали  самые  твердые  бастионы
логики,  а  на  моей  стороне  была  только  логика,  одна  логика,  умные
рассуждения - и все они тонули в мутном хаосе бурных эмоций.
     Восток проголосовал, когда в Адане кончалась ночь. Исиро показывал  и
наших людей, торопящихся к  урнам,  и  молящихся  на  ферморских  площадях
женщин и детей. Только две одинаковые картинки сменяли теперь в эфире одна
другую - мужчины и  женщины,  молчаливо  заполняющие  урны  листочками,  и
тысячные толпы молящихся на коленях перед храмами и в храмах.  Я  отключил
стерео и задремал.
     Меня разбудил  Пустовойт.  Он  был  в  таком  возбуждении,  что  тряс
студенистыми щеками, как пустыми мешками.
     - Андрей,  я  протестую!  -  и  он  в  отсутствие  Гамова  забывал  о
предписанном этикете разговора. - Готлиб не чешется, это возмутительно!
     - А почему он должен чесаться? Сколько знаю, у  него  дома  ванна.  И
противником воды он пока себя не объявлял.
     Моя насмешка если и не успокоила Пустовойта, то дала ему понять,  что
разговаривать надо нормально. Он получил извещение с востока,  что  больше
двух  третей  высказались  за  Гамова,  немедленно  связался  с  Баром   и
потребовал срочной отправки  в  Клур  и  Корину  подготовленных  эшелонов.
Готлиб ответил, что пока  не  завершится  голосование  во  всей  стране  и
официально не опубликуют результатов, ни один водоход, ни один  вагон,  ни
одна летательная машина не пересекут границы. Клур получит  продовольствие
на сутки позже, чем мог бы, негодовал Пустовойт. В Клуре умирают женщины и
дети. Сколько смертей примет на  свою  совесть  Бар  промедлением  в  одни
сутки? Как можно примириться с таким преступным равнодушием!
     - Сейчас свяжусь с Готлибом, - сказал я.
     Бар, в отличие от меня, всю эту  ночь  не  спал.  И,  как  Пустовойт,
получал достаточно точные сведения о ходе  голосования.  Он  не  оспаривал
информацию министра Милосердия о референдуме на востоке, но не был уверен,
что и на западе страны результаты будут такими же.
     Мне было трудно так говорить, но я сказал:
     - Готлиб, не обольщайтесь. На западе  сторонников  Гамова  будет  еще
больше, чем на востоке. Я предвижу наше с вами поражение.  И  если  помощь
решена, не надо с ней медлить. Приводите в движение эшелоны.
     - Семипалов, вы слишком быстро признаете поражение.  Мы  все  шли  за
вами, и я хочу  пройти  до  конца,  то  есть  до  завершения  референдума.
Удивляюсь вашей перемене! На вас это мало похоже!
     Хоть было не до веселья, я рассмеялся.
     - Никаких перемен, Готлиб. Просто я непрестанно думаю - с кем  народ?
С нами или с Гамовым? Что пересилит - логика  разума  или  стихия  чувств?
Наше с вами дело - действовать по воле народа. Даже если его воля  ему  во
вред. Так будем действовать исправно, Готлиб.
     Теперь в передачах Исиро появились новые  картинки.  Бар  объявил  по
стерео, что передвигает эшелоны помощи к границам Клура, чтобы  не  терять
ни часа, если референдум утвердит помощь. И мы увидели огромные  водоходы,
доверху  набитые  продовольствием,  продвигающиеся  по  полям  Патины,  по
извилистым дорогам Ламарии, по  горным  шоссе  Родера.  Машины  шли  почти
впритык, поезда вплотную двигались за поездами  -  десятками  параллельных
змей извивались по трем  сопредельным  странам  эшелоны  помощи.  А  потом
движение замерло - передовые машины  подошли  к  Клуру  и  остановились  -
результаты референдума еще не были объявлены. Глубоко убежден, что это  не
такая уж  длительная  остановка  -  чуть  больше  половины  суток  -  была
мучительна не для одного меня, не для одних моих помощников и друзей, даже
не для одних клуров и коринов,  страстно  жаждущих  спасения,  нет,  и  за
океаном, в далекой  Кортезии,  стерео  отменило  все  иные  показы,  кроме
непрерывно возобновляемого  пейзажа  замерших  у  границы  Клура  машин  и
срочных сообщений о том, как с востока  на  запад  Латании  катится  волна
референдума. Кортезия, затаив дыхание,  ждала  чрезвычайных  событий,  ибо
только безнадежные глупцы не понимали, что в эти часы, возможно,  решается
судьба всего мира.
     А на дорогах Патины, Ламарии и Родера, по которым сутки двигались,  а
потом замерли эшелоны помощи, выстроилось чуть не все свободное  от  работ
население. Я закрываю сейчас глаза и вижу, все снова вижу тысячи водоходов
в людских стенах, сотни тысяч  людей,  женщин,  детей,  мужчин,  молчаливо
следящих за  движением  машин,  столь  же  молчаливо  стоящих  у  замерших
эшелонов.  Я  уже  писал,  как   выразительно   бывает   молчание.   Каким
удивительным  содержанием  наполнены  разные  оттенки  тишины,  но  ничего
равного молчанию тысяч людей,  выстроившихся  по  дорогам  трех  стран,  я
раньше и вообразить себе не мог.  Молчали  и  водители  машин,  и  военная
охрана, сопровождавшая эшелоны, и множество людей, превративших  дороги  в
туннели без крыш. Всё молчало, ибо готовилось великое событие и никому  не
было известно, совершится ли оно.
     Конечно, политики не молчали. В Патине, где слово ценится больше, чем
в любой другой стране, по местному  стерео  являлись  народу  и  Вилькомир
Торба, и Понсий Марквард, и величественная Людмила Милошевская - и  каждый
что-то говорил о том, что завтра ожидать миру. И, наверно, в их речах было
много умного и дельного, но Омар Исиро не доносил их речи до нас, это,  он
считал, были мелочи. Не донес он нам и обращение Путрамента к нордагам,  а
в нем были,  я  узнал  потом,  важные  мысли  о  послевоенном  устройстве,
впрочем, они поглощались главной мольбой президента: "Дети  мои,  нордаги,
наступил час величайшего испытания, пусть каждый станет  достойным  самого
себя!" Призыв, по-моему, довольно  туманный,  но  неопределенность,  почти
иллюзорность действует на иных гораздо сильней четких,  строго  очерченных
настояний - Путрамент хорошо знал свой народ.
     В полдень я пошел на избирательный участок, подал свое "нет" и срочно
созвал Ядро.
     - Голосование еще не кончилось. - сказал я. - Но итог несомненен.  Мы
потерпели государственное поражение. Народ  в  массе  за  Гамова  и  готов
совершить жертву в пользу врагов.
     - Что до меня, то я поражения не потерпел. - подал реплику  Гонсалес.
Он холодно смотрел на меня. И я снова - в который раз - отметил чудовищное
несоответствие внешности и  сути  у  этого  человека,  и  каждый  раз  оно
поражало меня все сильней - высокий, широкоплечий атлет  с  нежным  лицом,
почти ангельская доброта в глазах и черная ненависть в душе. Он,  конечно,
победил, он проголосовал за помощь, когда Гамов потребовал ее, но сейчас и
он не радовался своей победе, это было ясно. Он был  холоден,  отстраняюще
холоден, почти печален.
     Я обратился к министру информации:
     - Исиро, результат голосования точно вы узнаете завтра?
     - К полночи все голоса будут подсчитаны.
     - Точность сейчас необязательна, важно не ошибиться в сути.
     Омар Исиро ответил без раздумья, он ждал такого вопроса:
     - Думаю, восемьдесят из ста высказались за помощь.
     - Вы слышали, Готлиб Бар? - сказал я. - Не будем ждать окончательного
подсчета. Прикажите эшелонам помощи переходить границы Клура.
     Я редко видел Бара взволнованным. Сейчас он до того  волновался,  что
не смог сразу ответить. Ответственность за  великое  политическое  решение
была ему не по плечу. Он не говорил, а мямлил:
     - Понимаю... Но как объявить? Ваш приказ? Решение Ядра?
     Я засмеялся - так он был смешон в своей запоздалой нерешительности.
     - Решение народа, а Ядро только формулирует выводы из этого  решения.
Надеюсь, никто не против? Исиро, подготовьте мою передачу. Я  больше  всех
сопротивлялся  помощи,  мне,  стало  быть,  первому   объявить,   что   мы
подчиняемся воле народа. Готлиб, действуйте! Исиро, едем на студию.
     Я пошел к выходу. Меня задержал Гонсалес,  он  выглядел  так,  словно
обнаружил во мне что-то неожиданное.
     - Семипалов, не хотите прежде посовещаться с Гамовым?
     Я пожал плечами.
     - Зачем? Гамов болен. Если я пойду совещаться с ним, он подумает, что
у меня сомнения. Все это лишние тревоги. Моя речь успокоит его.
     Исиро ожидал в дверях. Но Гонсалес опять задержал меня.
     - Семипалов, знаете, как вас называют среди сторонников Гамова?
     - Вы имеете в виду Сербина и его приятелей? Они меня ненавидят.  Черт
не нашего Бога, вроде бы так?
     - Именно так. Они не понимают вас. Я  тоже  не  всегда  вас  понимаю,
Семипалов.
     - Спасибо за признание. Оно мне пригодится, когда я  предстану  перед
судом вашего трибунала. А что до чертей, своих и чужих, то все  мы  верные
дьяволы своего божества.
     - Не так. Есть черти и есть ангелы. Хороший Господь достаточно широк,
чтобы вместить в себя противоречие. Слуги ему нужны разные.
     И ангелоподобный Гонсалес улыбнулся самой ангельской из своих улыбок.
Среди всех помощников Гамова  только  этого  страшного  человека,  Аркадия
Гонсалеса, я искренне побаивался и открыто не любил.



                                    10

Предыдущая Части Следующая


Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

Русская фантастика >> Книжная полка | Премии | Новости (Oldnews Курьер) | Писатели | Фэндом | Голосования | Календарь | Ссылки | Фотографии | Форумы | Рисунки | Интервью | XIX | Журналы => Если | Звездная Дорога | Книжное обозрение Конференции => Интерпресскон (Премия) | Звездный мост | Странник

Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг