Русская фантастика / Книжная полка WIN | KOI | DOS | LAT
Предыдущая                         Части                         Следующая
истомой  в  парной".  Сказала она  это  пренебрежительно и,  может  быть,  с
допустимой старосте  иронией.  Девушки  из  бассейна  Христа  Спасителя были
актрисы,  киноведки,  вязальщицы и  чьи-то  жены.  Давид  Рикардо давался им
легко.  И опять на пути Шубникова возник спортивный зал,  где под портретами
Брюса Ли и  Чака Норриса грузно-степенные,  но и  задорные дамы и мужчины из
министерств земных и надземных сообщений овладевали приемами каратэ и боевой
пластикой шаолиньских монахов.  Рядом расположился манеж,  и в нем гарцевали
всадники  восемнадцатой  группы.   Следом  находилась  псарня,   ее   запахи
взволновали Шубникова,  но он лишь заглянул в помещение,  где носились милые
его  сердцу Каратаи и  Бушмены,  где звучали охотничьи рожки и  пролетали не
тронутые дробью вальдшнепы.  Шубников бежал дальше, воспоминание о постыдной
поре  сотрудничества со  скорняками ухудшило  его  настроение,  и  без  того
невеселое.  Зачем,  зачем ему его предназначение,  зачем ему его свет и жар!
Жил бы просто,  служил бы егерем или хотя бы псарем -  как было бы хорошо! А
тут еще и Любовь Николаевна покинула его. Шубников нервно взглянул на Тамару
Семеновну, а потом поискал Перегонова, но не было Перегонова рядом.
     - До  перемены  осталось  двадцать  пять  минут,   -   сообщила  Тамара
Семеновна.
     Теперь в некоторые классы они лишь заглядывали. Совершенно не захватили
Шубникова    уроки    музыки.    Вполне    пригодный   в    светские    львы
архитектор-улучшатель Москвы,  с медалью лауреата,  автор стакана-постамента
кому-то,  дурно  играл на  фаготе,  врал.  А  вот  специалист,  об  азартных
увлечениях  которого  Тамара  Семеновна  рассказывала  накануне,   профессор
Чернуха-Стрижовский,  дылда  с  очками  рассеянного учителя сороковых годов,
Шубникову  понравился.  Не  то  чтобы  понравился  -  вызвал  любопытство  и
понимание. Это был очевидный пройдоха, возможно, шулерствовавший при случаях
в поездах дальнего следования где-нибудь между Читой и Могочей, с картами он
общался как артист.  К тому же Шубникову пришло в голову,  что именно такими
были  боевики-анархисты и  что  этот лукавый пройдоха еще  ему  понадобится.
Нынче  профессор показывал ученикам камни,  игру,  особо любимую голштинским
выходцем,  недолгим и нелепым российским императором, в ней вместе с картами
действовали фишки.  "Не велика ли группа?" -  спросил Шубников.  Выяснилось,
что  к  профессору  прибились  и  ученики  с  других  уроков.  "Наказать!  -
рассердился Шубников.  -  Вплоть  до  отчисления!"  "Но  красиво  общается с
картами,  мерзавец,  красиво, - думал Шубников, шагая далее. - Такой и бомбу
бы бросил где надо!" Будто вызванный этой мыслью,  впереди,  в далеком сгибе
коридора,  возник  Мардарий.  "Да  что  это  он!  -  возмутился Шубников.  -
Обнаглел,  негодяй!"  Ему  показалось даже,  что  Мардарий возник в  костюме
черного гардемарина и  дразнит его,  так ли  это,  он  разглядеть не  успел,
Мардарий  пропал.  Тамара  Семеновна пыталась  обратить на  что-то  внимание
Шубникова, но он грубо оборвал ее, губы Тамары Семеновны задрожали.
     - Ба-ба-ба!  -  услышал Шубников противный ему  голос Перегонова.  -  А
инспектор-то сердится!  Неужели так плохи уроки? Совсем не плохи. Особенно в
тире.
     Шубников ему не ответил.
     Были на  лету еще представлены уроки:  публичного и  частного права (по
расписанию  -  одиннадцатая  группа,  мастера  кудрей),  тонкой  словесности
(седьмая группа,  шахматные стратеги и тактики,  титаны защиты Нимцовича,  а
также  администраторы  со   студии  Горького  и   банщики  из  Астраханского
переулка),   спиритических  сеансов  в  неосвещенной  гостиной  с  вопросами
осведомленным духам (двенадцатая группа,  дамские угодники;  нынче на  связи
были духи - девственницы и почитательницы искусств Христины Шведской, Ваньки
Каина  и  Отто  Скорцени,  этого  спрашивали о  Янтарной комнате),  каретной
географии (тридцать первая группа,  бойцы охраны и  вертуны речных течений),
вышивания бисером, крестом и мережкой (шестнадцатая группа, девушки вечерней
воды  бассейна Христа Спасителя),  дипломатического церемониала и  протокола
(десятая группа,  другие  мастера  кудрей),  разговоров о  погоде  (двадцать
седьмая группа,  средние чины из аппаратов и лица, попросившие не разглашать
их должностей и профессий,  преподаватели достались им весьма приятные,  два
блондина,  с усами и без усов,  призванием которых были теплые и без осадков
прогнозы),  правил контактов с  инопланетянами (четвертая группа,  труженики
ГАИ).  И  вот уже Шубникова проводили мимо класса,  где зрелые мужи и  дамы,
взявшиеся наконец за  ум,  должны были  изучать латынь.  Урок  латыни давали
тринадцатой группе.  "В  ней  спортивные  комментаторы,  -  сообщила  Тамара
Семеновна.  - Вы их знаете в лицо и по звуку..." "А не Михаил ли Никифорович
у  них преподаватель латыни?" -  подумал вдруг Шубников.  Сама мысль об этом
была  глупая,  однако  Шубников,  будто  ему  встретилась баба  с  порожними
ведрами,  готов был  бежать от  класса с  латынью.  "Да  что  же  это я?"  -
недоумевал  Шубников.   И   он  рванул  дверь  класса.   Преподавателем  был
сорокалетний  язвенного  вида  мужчина,  пребывавший  в  осеннем,  возможно,
дедовском пальто,  потертой шапке-пирожке и в валенках. "Недоросли! - кричал
он ученикам.  - Недоросли! Простейшее римское выражение, его знали не только
патриции,  его знала толпа!  А вы не можете его усвоить!  Семнадцатая группа
куда  способнее  вас.   Недоросли!"  Семнадцатая  группа  дописывала  сейчас
стихотворения в альбомы, не подозревая о комплиментах латиниста.
     Прозвенел звонок.  Шубникову было не  по себе.  Не забывалось ощущение,
испытанное при уходе из класса с  альбомами.  Но семнадцатая группа казалась
теперь  Шубникову деликатной.  Мгновенные взгляды в  его  сторону на  других
уроках были агрессивнее,  там ученики не  то  чтобы могли на него прыгнуть -
могли и растерзать.  Всем им что-то было необходимо от него. Вот-вот, ожидал
Шубников,  должен был  случиться конфуз или скандал.  Душно стало Шубникову,
находила гроза. Душно, но и знобко.
     Шубников  полагал  теперь,  что  исполнителем воли  громовержца  станет
Перегонов.
     Для  порядка  появились в  коридоре хладноглазые молодцы  и  женщины  в
кимоно.  Но  шум в  коридоре стоял,  ученики не бегали и  не озорничали,  а,
похоже,  выясняли какие-то  отношения.  То  и  дело Шубников слышал выкрики:
"Пандейро!",  "Скачки!",  "Шляпы!",  "Трибуны!", "Сектор!". Шубников захотел
узнать,  в  чем  суть  коридорных бесед  учеников.  Тамара  Семеновна  стала
объяснять как бы с неохотой. Кроме портретов все желают получить и пандейро,
каждый  свое.   "Какие  пандейро?"  "Вы  знаете  какие",  -  сказала  Тамара
Семеновна.  А  в  ближайшие дни предстоит погружение на  трибуны Королевских
скачек, какие ежегодно устраиваются в пригороде Лондона. И вот, к сожалению,
возникли споры и даже конфликты из-за мест на трибунах с предъявлением прав,
привилегий,  житейских значений, традиций и связей тех или иных кругов. "Где
же хотят сидеть?"  "Естественно,  ближе к  главной ложе.  Почетнее по правую
сторону.  Дамы спорят и из-за шляп,  какие кто получит.  На скачках в обычае
смотр шляп..." "Думаю,  что самая завидная и дорогая шляпа достанется вам, -
сказал Шубников.  -  Я вас обидел давеча.  Прошу прощения.  Мне нынче что-то
нездоровится". Он чуть не добавил: "Видно, гроза будет".
     - Ну вот и звонок, - сказал Перегонов. - Теперь нам следовать на бал.
     - А вас приглашали? - зло повернулся к нему Шубников.
     Перегонов рассмеялся.  "Если  сейчас  он  скажет "батюшка",  -  подумал
Шубников, - я его истреблю".
     - А разве не приглашали? - спросил Перегонов.
     - Ладно, - хмуро сказал Шубников. - Посчитаем, что приглашали.
     - Вы,   видимо,   не  помните,   о  чем  мы  с  вами  беседовали.  Ваша
недальновидность приведет лишь к бедам. Кто и что за вами? Цветы одуванчики.
Сейчас цветут, а потом стоит раз дунуть... Можно ведь только распорядиться -
и все разлетится и рассыплется.  И не будет никаких балов.  А вы дерзите. Вы
ведь только гардемарин. А у нас есть - о-хо-хо! Вот так-то, батюшка.
     Ни слова не мог произнести Шубников.
     - Не знаю, кто вы, - обратилась к Перегонову Тамара Семеновна, - но то,
что вы грубиян и хам,  это очевидно.  Не знаю, кому вы еще угрожаете, но то,
что вы угрожаете и мне как старшей на занятиях,  с балами в частности,  тоже
очевидно.  За вами какие-то "о-хо-хо". Однако мы вас на занятия не звали, и,
если вы сами не потрудитесь уйти, вас выведут. Есть кому. - Тамара Семеновна
добавила два слова по-французски, возможно, выругалась.
     Перегонов откинул  голову,  ухмыльнулся,  подкинул металлический рубль,
поймал его и,  наверное,  согнул,  смял в ладони. Тамару Семеновну он увидел
впервые,  женщин он  не принимал всерьез,  таких дамочек он щелкал на счетах
собственной судьбы сотнями,  а эту мог сейчас и размазать.  Тамара Семеновна
стояла гордая,  готовая дать отпор.  Но  Перегонов склонил перед ней голову,
сказал:
     - Извините. Я пошутил. Я нескладный человек. Всегда завидовал Печорину.
Я прошу: впустите меня посмотреть. Я тихонько посижу в углу.
     - Если только тихонько,  -  смилостивилась Тамара Семеновна.  -  И если
только в углу.
     "Дурака  валяет,   -   думал  растерянно  Шубников.  -  Неужели  Любовь
Николаевна у них или с ними?"
     А  Тамара Семеновна ввела  Шубникова в  зал  собраний и  балов.  Зал  с
колоннами  и  зеркалами  был  празднично  освещен,  три  оркестра  расселись
наверху:  на  балконе -  скрипачи с  Бессарабки,  на  хорах  слева -  музыка
полковая,  на хорах справа - бесшабашный ансамбль, способный поднять на ноги
едоков самого степенного ресторана.  Зал был пока почти пуст,  распорядитель
бала  и  еще  какие-то  люди,  возможно,  представители групп,  суетились  у
закрытых парадных дверей. Шубникову по-прежнему было душно и знобко. "Скорей
бы все это началось и кончилось..." Подлетел распорядитель будто из тех, что
с  шашкой наголо встречают во Внукове премьер-министров,  сказал о том,  что
нынче бал не показательный и  тем более не выпускной,  а  учебный,  учебный,
учебный, а потому в нем, к сожалению, будут происходить заминки, неловкости,
нелепости, может быть, с точки зрения высокой эстетики, и безобразия. Однако
какое  может  быть  ученичество без  неловкостей и  безобразий?  После этого
распорядитель поинтересовался,  не  соизволит ли  Шубников вместе с  Тамарой
Семеновной открыть бал, стать первой парой в торжественном полонезе.
     - Нет, ни в коем случае! - в испуге сказал Шубников.
     Танцевать он  любил и  считал себя отменным танцором,  но  разве мог он
теперь  предстать танцором перед  толпой?  Тамара  Семеновна,  похоже,  была
разочарована.
     - Но только не тяните,  -  сказал Шубников распорядителю. - И в учебном
должны быть ритмы и темп.
     Распорядитель  кивнул,   взмахнул  рукой,   духовой   оркестр  взгремел
полонезом,  парадные двери царственно отворились, шествие черных кавалеров и
белых дам началось.  Пусть и не участвовал в нем кордебалет Большого,  пусть
кавалеры и дамы были самых разнообразных степеней совершенства, стройности и
полноты,  шествие не  получилось ни  неуклюжим,  ни  ущербным,  ни  смешным.
Распорядителю,  как выяснилось,  доводилось устраивать зрелище и в Лужниках.
Дамы и кавалеры были именно не кордебалетом,  во всем кордебалете не нашлось
бы столько драгоценностей, какие украшали иных дам и взблескивали на пальцах
иных  кавалеров,  они  ощущали  и  выказывали  свою  важность,  двигались  с
достоинством,  с  просветленными лицами значительных людей,  им было хорошо.
Кончился полонез,  и был объявлен менуэт, и менуэт удался. Ученики танцевали
с охотой,  а кто и с вдохновением.  И забылись коридорные споры с выяснением
прав  и  привилегий.  Протанцевали пасодобль и  начали темно-вишневое танго,
томили душу скрипки, возможно, из "Гамбринуса".
     При  звуках  скрипок  и   вошла  в  зал  с  колоннами  пропащая  Любовь
Николаевна.
     Скрипки  не  успокоились,  и  не  прекратилось танго,  но  музыканты  и
танцоры,  несомненно,  смотрели теперь  в  сторону  Любови  Николаевны.  Она
явилась на  бал  в  костюме олимпийской наездницы -  во  фраке с  блестящими
отворотами, в черных брюках, в сапожках и с хлыстом, шляпку швырнула на ходу
служителю,  волосы ее,  светлые нынче, падали на плечи. Участники бала могли
предположить,  что Любовь Николаевна выезжала на  место грядущих Королевских
скачек,  неурядицы задержали ее,  этим и  объясняется и  ее  опоздание и  ее
костюм.
     Любовь Николаевна встала рядом с  Шубниковым и  Тамарой Семеновной,  не
одарив их ни словом. Шубников не удержался и отыскал глазами Перегонова. Тот
дремал невдалеке за мраморной колонной и впрямь смирный.  Любовь Николаевна,
на взгляд Шубникова,  была сегодня чертовски хороша.  Но и  Тамара Семеновна
была   хороша.   Причем  если   Любовь  Николаевна  была  именно  чертовски,
дьявольски,  ведьмински хороша,  то  Тамара Семеновна была ангельски хороша,
серафимски хороша; как еще... "Ну и пусть, - решил Шубников, - значит, так и
должно быть".
     Шубников успокаивался.  Синие, серые и лиловые тучи собирались в битву,
но одумались и  разбрелись.  После "Ча-ча-ча",  экосеза и  рока был объявлен
перерыв для бесед, желательно на иностранных языках, в их числе и древних. И
для десертов.  Неугомонные танцоры наседали на распорядителя,  упрашивая его
включить во вторую часть бала брейк.  "Измажете мастикой фраки и платья",  -
был неумолим распорядитель.  Но большинство учеников расхаживали у  зеркал с
неспешными разговорами.  Многие  же  сидели  в  креслах  на  подиумах  перед
колоннами и между ними.  К наиболее примечательным личностям подводили людей
заинтересованных  для  представлений,   выстраивались  и  очереди,   кого-то
освежали перламутровыми веерами  с  китайскими пейзажами,  кому-то  целовали
ручки.  Служители в  белых чулках и коротких штанах с застежками под коленом
разносили напитки,  прохладительные и светские.  Среди них Шубников увидел и
Валентина Федоровича Зотова.  "Зачем его-то?  - подумал Шубников. - Впрочем,
пусть знает свое место".
     Шубников будто бы  не помнил,  что он не только не истребил Перегонова,
унизившего его,  но  и  попросту сник перед наглецом (впрочем,  помнил,  как
помнил  и  о  заступничестве Тамары  Семеновны).  Он  стоял,  с  терпением и
высокопревосходительностью смотрел на забавы взрослых людей.  Впрочем,  сюда
они ездили и  ходили не  ради развлечений.  Тамара Семеновна не  отходила от
него,  словно бы  уравнивая себя  с  Любовью Николаевной или  даже бросая ей
вызов.  Любовь Николаевна постукивала хлыстом по  голенищу сапога,  иногда и
улыбалась сдержанно (или иронически?).  Шубников прикрыл глаза. Какая суета,
какие ожидания от него подачек,  помощи,  осуществления надежд, грез, ночных
видений!  От него, и ни от кого больше. Он, Шубников, объял покровом не одно
лишь Останкино, но и весь взбаламученный желаниями, недостойный его город.
     - Коньяк... Шампанское... Апельсиновый напиток...
     Шубников открыл глаза.  С  подносом в  руках  стоял перед ним  Валентин
Федорович Зотов. Маленький, лысый, с оттопыренными ушами, в зеленом камзоле,
в коротких штанах,  белых чулках и лакейских туфлях с пряжками, он был точно
шут гороховый. Точно Фарнос со сретенского лубка. Шубников рассмеялся.
     - Валентин  Федорович,  у  вас  две  пуговицы  камзола  не  застегнуты.
Нехорошо на балу-то! И парик стоило вам надеть.
     - Ах  ты  паскуда!  -  вскричал дядя  Валя,  рванулся,  роняя  посуду с
подноса,   к  Шубникову,   успел  подхватить  хрустальный  бокал  и  плеснул
шампанское в лицо Шубникову.  -  Паскуда!  -  кричал он. - Фальшивомонетчик!
Возьми бункер себе! Верни мне душу!
     Женщины  в  кимоно,   сейчас  же  оказавшиеся  рядом,   бережно,  но  и
мужественно взяли  Валентина Федоровича под  руки  и  повлекли  к  запасному
выходу,  никто не бросился ему на помощь, не залаяла собака, доносились лишь
слова уводимого с почетом Валентина Федоровича:
     - Выдворят тебя из Останкина, вышвырнут... И этих стерв!..
     - Надо же,  с цепи сорвался!  -  вынырнул откуда-то с полотенцем в руке
директор Голушкин.
     Но  капли  и  струи шампанского с  лица  гардемарина уже  нежно снимала
батистовым платком Тамара Семеновна. А Любовь Николаевна постукивала хлыстом
по сапогу и улыбалась уголками рта.
     Ученики  уже  выстраивались для  фигур  краковяка,  выходка дяди  Вали,
возможно,  удивила танцоров, но не настолько, чтобы отвлечь от их интересов:
мало ли в  нашем городе отыскивается дурно воспитанных людей и смутьянов.  К
тому же шампанское плеснули в лицо не им.  Но за колоннами у парадных дверей
возникло какое-то движение и шум.  "Места,  что ли, на скачках объявляют?" -
сообразил Голушкин и  поспешил к дверям.  Распорядитель дал знак.  Черед был
полковой музыки,  и  она  заглушила все  в  зале.  Краковяк понесся буйный и
неистовый,  но в развитии его вдруг вышла заминка,  а потом, после истошного
возгласа или воинственного кровожадного клича, красота и гармония танца были
разрушены,   патрицианское  собрание  стало   бушующей  толпой.   Начался  и
рукопашный бой.  "Круги поссорились из-за  мест..."  -  сказала побледневшая
Тамара Семеновна.  Распорядитель взмахивал руками, полагая, что воспоминание
о  краковяке или  хотя  бы  о  менуэте облагоразумит драчунов,  возвратит им
поэтическое состояние душ,  возродит в них артистов, но взмахи его были лишь
ложно истолкованы музыкантами, а потому зазвучали сначала скрипки, а затем и
промышленный ансамбль  с  электрической аппаратурой.  Не  было  понимания на
паркете,  не  было  понимания на  хорах и  на  балконе.  Духовой оркестр дул
краковяк,  бессарабские скрипки  взвились  мольбой,  пересыпанной,  впрочем,
Дерибасовскими шутками о  ниспослании дождя выгоревшим буджакским степям,  а
электрические музыканты  опрокинули  на  толпу  веселье  заказываемой им  по
средам за  двадцать пять  рублей песни "Ты  ж  мене  пидманула,  ты  ж  мене
пидвела".  Однако  внизу  была  своя  музыка и  свои  слова,  безрассудство,
опьянение амбициями правило  там  бал.  "Стыд-то  какой!  -  шептала  Тамара
Семеновна.  - Безумие какое!" Трещали фалды и рюши, сыпались на пол жемчуга,
серебряные  браслеты   сингапурских  часов,   заколки   слоновой  кости   из
растрепанных вражьими когтями  волос,  кусочки  коралла  с  золотых цепочек,
выскакивали пластины паркета,  выбитые  тяжелыми ногами,  на  мраморе колонн

Предыдущая Части Следующая


Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

Русская фантастика >> Книжная полка | Премии | Новости (Oldnews Курьер) | Писатели | Фэндом | Голосования | Календарь | Ссылки | Фотографии | Форумы | Рисунки | Интервью | XIX | Журналы => Если | Звездная Дорога | Книжное обозрение Конференции => Интерпресскон (Премия) | Звездный мост | Странник

Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг