Русская фантастика / Книжная полка WIN | KOI | DOS | LAT
Предыдущая                         Части                         Следующая
птиц,  лесных, болотных, прочих. Хорошо известны были ей деревья и растения,
в  частности лекарственные и  медоносные...  Вполне возможно,  что  нынешняя
Любовь Николаевна знала и  о  шагреневой коже и о Дориане Грее,  которыми мы
морочили ей  голову совсем недавно.  Было  видно,  что  за  последние недели
представления Любови Николаевны о  мироздании и  его  частностях углубились.
Или расширились.
     День был праздничный.  Славно грело солнце. Кто-то заметил, что скоро в
сквере  возле  автомата  и  на  Поле  Дураков  вспыхнут  одуванчики.  Любовь
Николаевна стала  говорить  о  свойствах  и  запахах  одуванчиков,  потом  о
ландышах.   Говорила  она   складно,   с   неким  поэтическим  чувством.   С
удовольствием говорила. Но вдруг замолчала. Будто спохватилась...
     Позже, думая о 2 мая, я вспомнил, что на самом деле Любовь Николаевна в
автомате говорила не больше других.  А создавалось впечатление, словно она в
разговоре главная.
     Праздник уже устал, но совсем не иссяк и не утих. Люди, кто с Выставки,
кто из  Останкинского парка,  кто из дубрав и  оранжерей Ботанического сада,
заходили в  автомат семьями.  Поздравляли знакомых и незнакомых.  Случалось,
ввозили  и  коляски  с  младенцами.  Непременные  воздушные  шары,  красные,
лиловые,  желтые,  напрягали нити,  готовы были, казалось, поднять коляски в
выси. Иные из шаров обретали свободу, уплывали в предпотолочье, качались там
в  воздушных  струях  беспечно,  способствуя  общему  благодушию.  Известная
художница  Жигуленко,  хоть  и  пришла  с  приятелями  в  автомат  (со  мной
раскланялась) в  праздном  настроении,  не  выдержала,  достала  из  кармана
кожаного пальто то  ли  открытку,  то ли вчерашнюю телеграмму и  фломастером
стала что-то набрасывать на бумаге. Потом выяснилось, что все бывшее тогда с
нами она хотела вместить в  себя и  выразить в  линиях и в цвете.  Осенью на
Кузнецком мосту мы  увидели ее  картину "Праздник",  и  на  холсте были мы с
кружками и с сумками, и Любовь Николаевна, и коляски с младенцами, и лиловые
шары под сводами.
     А  я смотрел тогда на как бы высвеченную изнутри вдохновением художницу
и вдруг сообразил, что и Любовь Николаевна сегодня в кожаном пальто.
     Кожаное пальто  знаете  сколько стоит?  Иному  кумиру  дважды  придется
выступать в  концертах минут по  пятнадцать (не  менее того),  прежде чем он
сможет  приобрести  натуральное кожаное  пальто.  А  Любовь  Николаевна  уже
являлась на встречу с  нами в хорошей дубленке,  возможно что и в канадской.
Да  и  платья,  кофточки,  брюки,  однажды -  джинсовый костюм,  носила  она
отменные, вряд ли бы они вызвали презрительные усмешки останкинских модниц.
     Подумал я тогда и о другом.
     Менялись не только наряды Любови Николаевны.  Менялся и  ее облик.  Вот
сегодня носик  у  нее  оказался вздернутый.  Одежды -  ладно,  их  и  погода
заставляла менять.  Да  и  дамы,  украсившие Москву,  не  могли не влиять на
туалеты  Любови  Николаевны.   Как  подтвердилось  позже,  была  она  особой
наблюдательной и  азартной.  Да  и  вообще женщина есть  женщина...  Но  вот
носик... Я помнил точно (хотя теперь, конечно, и имел причины для сомнений в
этом),  что в первые минуты посещения автомата Любовью Николаевной нос у нее
был прямой.  Не большой,  не малый,  а совершенный. Приятно было смотреть на
этот нос.  Но вот пришла художница Жигуленко, сама по себе симпатичная, хотя
шустрая и ветреная,  со вздернутым носиком,  и сразу,  а может быть, и через
полчаса,  изменилась форма носа Любови Николаевны. То ли позавидовала Любовь
Николаевна  женщине,  то  ли  понравилась  ей  ее  внешность,  то  ли  нечто
родственное (вдруг и ведьминское?) почуяла она в художнице.  Словом, с носом
ее  случилась  метаморфоза.  И  когда  художница  ушла,  помахав  мне  своей
талантливой рукой, нос Любови Николаевны прежним не стал.
     И  еще я вспомнил.  В мартовский день,  когда Любовь Николаевна вышла к
нам   впервые,   из-под   ее   лисьей  шапки   на   дубленку  падали  волосы
золотисто-апельсиновые.  Затем у  нее  была коса,  тяжелая,  как  самородок.
Вскоре волосы у  нее стали темные и короткие.  Потом опять была коса,  и уже
русая.  Конечно,  тут  можно  было  вспомнить об  услугах парикмахерских,  о
свойствах шампуней и красителей.  Но я понимал, что всегда цвет волос Любови
Николаевны был естественный,  от рождения. И что коса, возникшая сразу после
короткой стрижки,  лежала на ее спине своя.  При этом мысль о подмене у меня
не  возникала.  Наверное,  всегда это была именно Любовь Николаевна.  Но как
будто бы каждый раз и вариация на тему Любови Николаевны...  То она являлась
полная,  то  худая,  как  ветка  карагача...  Опять же  на  ум  могут прийти
соображения о нервной московской жизни,  о невзгодах существования под одной
с  Михаилом Никифоровичем крышей,  о  недостаточной силе  рубля  для  взятия
сытного обеда,  отсюда, мол, и колебания веса Любови Николаевны. Но нет, тут
явно было нечто иное. Менялся и рост Любови Николаевны. (Я здесь не принимаю
во внимание высоту ее каблуков.) То она была с Михаила Никифоровича, то ниже
его на полголовы. И годы при разных встречах угадывались в ней разные. Порой
она виделась (и была ею!) двадцатилетней женщиной,  еще с надеждами, порой -
совершенной и успокоенной дамой,  а то и совсем девчонкой.  И менялись линии
ее бровей,  рта,  губ. То это были линии из журнала "Бурда", то они вызывали
мысли именно о  лесной тверской деревне.  А  вот теперь -  вздернутый носик.
Зачем это ей?  Случайно ли  так выходит из-за каких-либо особенностей натуры
Любови Николаевны?  Или  мучается она,  стремясь найти  наиболее верное свое
воплощение?
     - Что это вы так смотрите на меня? - спросила Любовь Николаевна. Улыбка
ее была отчасти одобряющая, а отчасти строгая.
     - Да нет...  Это я так...  - растерялся я. - У вас есть вкус. Вы любите
хорошо одеваться?
     - Да... люблю... - теперь уже смутилась Любовь Николаевна.
     - Я знаком с Зайцевым, - сказал я. - Вы слышали о нем?
     - Да, - кивнула Любовь Николаевна.
     - Я  могу рекомендовать вас  ему.  Если вы  захотите что-нибудь у  него
сшить.
     Мне  сразу же  стало стыдно.  Желая быть приятным Любови Николаевне,  я
теперь  просто  хвастался.   Это  жена  моя  была  знакома  с  блистательным
модельером, брала у него интервью.
     - Правда,  его работа дорого стоит...  -  нерешительно добавил я.  -  И
сейчас  его  нет  в  Москве.  Он  вместе с  Волчек готовит "Вишневый сад"  в
Веймаре...
     - Но ведь он скоро вернется?
     - Да...  Конечно...  -  пробормотал я.  -  Если он  куда-нибудь еще  не
унесется...  В  крайнем случае я  познакомлю вас  с  моей женой.  У  нее все
последние журналы мод...
     Вовсе я не был намерен знакомить Любовь Николаевну и с женой. Да и жена
бы,  наверное,  отнеслась  к  моему  пособничеству  в  модных  делах  Любови
Николаевны холодно,  а то бы и поставила меня в угол.  Однако остановиться я
не  мог...   Любови  Николаевне  учуять  бы  мое  состояние,  а  она  охотно
согласилась увидеть модные журналы и  дала  при  этом  понять,  что  журналы
журналами, а встречу с Зайцевым заменить они никак не смогут.
     - А  вот  вы,   Любовь  Николаевна,   -  встрепенулся  вдруг  финансист
Моховский,  -  начали говорить про одуванчики. Про их целебные и питательные
свойства... Вы считаете, что они выгоняют желчь?
     - Выгоняют.
     - Это вы по Ковалевой?
     - По какой Ковалевой? - удивилась Любовь Николаевна. Но тут же как бы и
вспомнила: - Да, по Ковалевой. И еще по Туровой.
     - Турова куда суше в описаниях, - сказал Моховский.
     - Корни и трава одуванчика, - заговорил Михаил Никифорович, и словно бы
аптекарская шапочка возникла на его голове,  - находят применение как горечь
для возбуждения аппетита при анорексиях различной этиологии и  при анацидных
гастритах для повышения секреций пищеварительных желез.  Рекомендуется также
применять  в  качестве  желчегонного  средства.  Корни  используются  и  для
приготовления пилюльной массы.
     - Понял?  -  обратился к  финансисту Моховскому Собко.  -  Гони из себя
желчь. Или жуй одуванчики. Или закажи у Михаила Никифоровича пилюли.
     - А,  скажем,  полынь?  -  то  ли  Любовь  Николаевну,  то  ли  Михаила
Никифоровича спросил таксист Тарабанько.
     - Полынь! - обрадовался Собко. - Полынь - это абсент.
     - Полынь,  - сказала Любовь Николаевна, - бывает горькая, метельчатая и
таврическая.
     - Смертельная доза сухой полыни,  - строго сказал Михаил Никифорович, -
равна двумстам пятидесяти -  двумстам семидесяти граммам.  Во время похода в
Персию  Петр   Первый  возле  Кизляра  потерял  за   ночь  пятьсот  лошадей,
накушавшихся полыни таврической.
     - Это ихняя,  таврическая!  -  возмутился Собко.  - Наша-то горькая чем
плоха?
     - Из нашей горькой,  -  сказал Михаил Никифорович, - выходят препараты,
полезные  при  гастритах,   протекающих  с   пониженной  кислотностью.   Они
рекомендуются также  для  улучшения аппетита  после  перенесенных истощающих
заболеваний...
     - Ну!  - восторжествовал Собко. - После истощающих заболеваний! А я что
говорю!
     - А вот лебеда... - опять вступил таксист Тарабанько.
     - Погоди! - сказал Собко. - Мы не кончили про полынь...
     Однако видно было,  что  все  хотели говорить про лебеду.  Иные из  нас
росли в  войну или после войны и  знали лебеду.  Кто-то стал лебеду бранить,
сравнивать ее пренебрежительно с  капустой.  Но нашлись и почитатели лебеды.
Все в их детстве было хорошим,  куда лучшим, чем в годы зрелые, щи из лебеды
в  частности.  Впрочем,  большинство из постояльцев автомата выглядели нынче
скорее упитанными,  нежели тощими,  и мысли о лебеде,  корнях аира,  крапиве
казались больше баловством,  а  не напоминанием о  горестной поре.  И Михаил
Никифорович стоял  достаточно плотный,  хотя  питался  в  последние  годы  в
столовых,  где натуральная лебеда, аир, крапива могли и поспорить с блюдами,
интересно названными в меню.  И предположить можно было,  что не одну лебеду
Михаил Никифорович ел в детстве. А еще и картошку.
     - И картошку, - согласился Михаил Никифорович.
     Он  заулыбался и  стал вспоминать,  как  он  ел  картошку.  Протяженные
рассказы  противопоказаны  пивной.   И  теперь  Михаил  Никифорович  говорил
недолго,  но мы уже знали кое-что о его детстве. А я нечто и домысливал. Вот
о чем был рассказ.
     Многого из войны Михаил Никифорович по малости лет не помнил.  Но как и
что ел - помнил... Была зима сорок второго. Февраль, наверное. Лежал большой
снег. Однажды поутру немцы стали сгонять всех ельховских жителей на площадь.
К церкви?  Нет, не к церкви. Было у них в Ельховке две церкви, обе на концах
деревни,  километра два меж ними,  сейчас их нет, пошли на щебень. Сгоняли к
сараю, тот до войны и после нее был колхозным клубом. Гнали прикладами, люди
и  бежали.  Погнали и мать Михаила Никифоровича.  То есть какой он тогда был
Михаил Никифорович!  Ему,  Мишке-то,  неразумному,  сидеть бы в тепле,  а он
бросился  вдогонку за  матерью.  В  одной  рубахе,  босой,  с  голым  задом.
Провалился в  сугроб,  пополз по  снегу.  Дурак был  четырехлетний.  Соседка
Евдокия Николаевна,  тетя Дуся,  увидела Мишку, подхватила его, на площади у
клуба  передала  матери.  На  руках  у  нее  Мишка  и  просидел  всю  казнь.
Расстреливали  двух  наших  окруженцев,  пробиравшихся,  наверное,  к  линии
фронта. Каких красноармейцы были лет, он не знает. Потом он не раз вспоминал
о них,  сам строил предположения, что и как было тогда, расспрашивал мать, и
теперь его  догадки и  опыт  взрослого добавились к  запечатленному в  сорок
втором.  Теперь ему  виделось,  что  один был  совсем молоденький,  второй -
пожилой.  А  немцев стоял  взвод.  Может,  и  больше.  Человек двадцать.  Не
человек.  Солдат.  Тот,  молоденький, не дожидаясь залпа, дернулся первым. И
побежал.  Пожилой не  сразу,  но  бросился к  лесу.  Молоденького застрелили
быстро -  у  мелового оврага,  оттуда брали мел на  побелку хат.  А  пожилой
добежал почти до леса.  Но и в лесу бы он не спасся.  Лес малый,  степной...
Каково тем бабам было смотреть! Им и кур-то резать страшно. Да и не в страхе
дело. У каждой муж или сын в армии... Похоронили наших там, где они упали. С
одного,  с  пожилого,  сняли  тулуп,  в  крови,  отдали  зябнущему парню  из
Старковых.  Носи! А что? Жить было надо... В тот день мать и накормила Мишку
картошкой.  Скотину,  все  харчи немцы забрали,  припрятанной картошкой мать
тянула до весны,  до зелени, из очистков картофельных пекла оладьи, в супы и
на  варево шли  сушеные травы и  корни.  А  в  тот  день  мать разрыдалась и
отварила картофелин десять.  Крупных. Была еда. Память - на всю жизнь. О тех
красноармейцах плакала мать,  о себе, о муже, Мишкином отце, в армию он ушел
в  июле  сорок первого.  Плакала и  о  других.  О  дяде Мишкином,  наверное,
плакала,  старшем отцовом брате,  Павле Ивановиче.  Месяц назад по  чьему-то
доносу немцы искали партийца Стрельцова Ивана Павловича,  а  пришли к  Павлу
Ивановичу.  Переводчик шел с ними плохой, понять или объяснить толком ничего
не  смог,  отцова брата  увели  и  расстреляли...  Потом  Мишка долго не  ел
картошку.  И  еще  были годы голодные.  Сорок седьмой среди них.  Его Михаил
Никифорович помнил уже хорошо.  Щи  были именно из лебеды и  из крапивы.  Из
крапивы вкуснее.  Молока хватало лишь плеснуть каждому в тарелку - щи все же
получались беленые.  Дети в Ельховке пухли,  болели, соседская девочка, дочь
тети Дуси,  умерла.  А Мишке повезло. Отец каждый год брал его с собой в Дом
инвалидов войны.
     Отец воевал под Ленинградом.  Рядовой пехоты. Пеший пехотинец. Выдержал
чуть ли  не  все  горькие дни блокады.  Часто,  ну  как часто,  по  очереди,
наверное,  а  может быть,  и  чаще  других,  с  термосом за  плечами ходил с
передовой к кухне за обедом.  Однажды его и подстрелили. Как поленом ударило
по ноге.  Перебили сухожилие.  Отец упал,  потерял сознание. Свои, голодные,
поползли из окопов навстречу и нашли.  На машине вместе с ранеными, вместе с
женщинами и детьми отвезли на Большую землю. А там в тыл, в пермские края, в
Кудымкар.  Если бы  сразу соперировали,  может,  нога и  осталась бы  живой,
теперь-то  сшивают,  а  тогда потеряли время...  И  все же  в  Кудымкаре его
выходили,  сначала в  госпитале,  а потом в доме у одной женщины,  пермячки,
отец всю  жизнь благодарил пермяков.  Там таких,  как он,  калек после курса
лечения передавали в  деревни на  содержание.  Одна  женщина и  кормила его.
Молоко,  картошка,  что еще надо?  А потом, когда освободили курскую землю и
война пошла дальше,  в Ельховку отправили письмо. Так и так, живы ли? А если
живы,  не сможете ли принять раненого мужа и отца?  И вот, в сорок четвертом
уже,  прибыла  в  деревню  повозка  и  на  ней  Никифор Иванович Стрельцов с
медсестрой.  "Принимайте раненого", - сказала медсестра. А какой он раненый,
никто не знал. Костылей не нашлось. Кое-как доставили отца в хату. Собрались
родственники,  уцелевшие приятели,  бабы.  Сидели хорошо.  Понятно, возник и
самогон.  Отец,  правда,  почти и не пил. С блокады мучился желудком. Выпьет
полрюмки,  а  его выворачивает.  От  желудка через четверть века он и  умер.
Страдал, не ел дней десять, икал и умер.
     А тогда отца устроили в колхозе ночным сторожем.  Он ходил в правление,
это почти напротив их дома, спал там. Научился шить тапочки, катать валенки.
Правда,  катал  не  слишком крепко,  оттого что  катал сидя.  Каждый год  он
обязательно ездил в  Курск на  два,  на  три  месяца в  Дом инвалидов войны.
Поначалу  его  пробовали  лечить,   делали  операции,   колдовали  ортопеды,
старались,  чтобы из его ноги вышел хотя бы протез.  Не вышел. Дом инвалидов
стоял на горе,  возле собора,  если кто знает Курск, на улице Добролюбова, у
кинотеатра. В сорок девятом его закрыли, устроили поликлинику. А после войны
фронтовиков там не лечили,  а сохраняли. Мишка ездил в Курск с отцом. Он был
самый малый в  семье,  поздний ребенок,  так хоть этот рот надо было брать в
сытное место, коли можно было брать.
     В Доме инвалидов имелась комната для родственников калек или для людей,
привозивших калек в  Курск.  Там  они ночевали,  несколько дней их  кормили.
Мишка же каждый год оставался с отцом на весь срок. Спал с отцом на кровати.
Был  как свой.  И  вот отчего.  Палата считалась тяжелая.  В  ней всегда жил
Самовар,  Герой Советского Союза,  человек без рук и без ног. Лежать с ним в
палате многие отказывались,  а Мишкин отец соглашался. Оттого и прощали его,
Мишку.  Самовар кричал иногда,  просил убить его,  пристрелить или отравить.
Жена отказалась от него.  Дети?  Но они были еще малые, двое их. Запомнилось
Михаилу Никифоровичу,  как  Самовар читал.  Над  его лицом укрепляли рамку с
досочками,  туда и клали книгу.  Мишка переворачивал страницы. Самовар читал
вслух. Мишкин отец был неграмотный, слушал чутко. Как-то к Самовару приезжал
генерал.  Самовар спас генерала,  тогда его  и  изранили.  Тот генерал узнал
Мишкиного отца.  В  первую мировую они  служили вместе.  Уже  в  гражданскую
охраняли мост  через  Волгу  под  Сызранью.  После  гражданской им,  молодым
красноармейцам,  предложили учиться. Мишкин отец поспешил домой, знакомец же
его  согласился на  курсы...  Все  обстоятельства жизни Дома  инвалидов ему,
Мишке, были хорошо известны. То и дело его о чем-то просили, а то и поручали
что-то.  Да  и  сидеть все  время в  одной палате было бы  ему  скучно.  Его
прозвали медбратом.  Просьбы-то,  впрочем,  были простые: позвать медсестру,
подать то да се.  Мал он был,  чтобы делать большее. Однако делал все, о чем
просили. Жалел он калек. Они были, как отец, а отца он любил.
     - У меня тоже отец был без ноги,  -  сказал я,  растолкав слова Михаила
Никифоровича.  Сказал я  как  бы  для самого себя,  подумал вслух.  А  вышло
неловко. Будто я со своим отцом намерен был пристроиться к рассказу о судьбе
Михаила Никифоровича.
     Но Михаил Никифорович лишь кивнул мне и  стал говорить дальше.  О  том,
как хорошо и  вкусно кормили в  Доме инвалидов,  как они с  отцом отъедались
там.  Пока не полегчало в  сорок восьмом.  А  какие в  Доме инвалидов давали

Предыдущая Части Следующая


Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

Русская фантастика >> Книжная полка | Премии | Новости (Oldnews Курьер) | Писатели | Фэндом | Голосования | Календарь | Ссылки | Фотографии | Форумы | Рисунки | Интервью | XIX | Журналы => Если | Звездная Дорога | Книжное обозрение Конференции => Интерпресскон (Премия) | Звездный мост | Странник

Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг