Русская фантастика / Книжная полка WIN | KOI | DOS | LAT
Предыдущая                         Части                         Следующая
в  комнату к Конопатому, сидит, свесив ноги, на колченогом крашеном табурете
и точит с ним лясы... И, кроме Шурки, никого...
     А  Антошину  дорога к Конопатому была заказана. Он не был уверен, знают
ли  на  Немецкой  улице  о том, что случилось с Конопатым. Он написал письмо
Бойе:  "Уважаемый  Константин Федорович! Известно ли вам, что Розанов С. А.,
недавно   прибывший   из   далекого  путешествия,  тяжело  заболел  и  лежит
совершенно   одинокий   и   беспомощный  в  меблированных  комнатах  в  доме
Филимоновой,  на  Большой  Бронной  улице? Пусть кто-нибудь придет навестить
его. Только, осторожно: за домом следят".
     Подписываться  не  стал  и  почте  письмо не доверил. Сам отправился на
Немецкую   улицу,   поднялся  по  невыносимо  трещавшей  лестнице  к  дверям
заветного мезонинчика и подсунул под них письмо.
     Вот  и  все,  что  он  мог  сделать для Конопатого. Уже спустя дня три,
узнав,  что  Шурка  (ну  и  скрытная  девчонка!)  днюет  и  ночует у постели
Конопатого,   он   купил   кое-каких   гостинцев   и   передал   через  нее,
строго-настрого  заказав  говорить,  чье  поручение она выполняет. Шурка все
сделала - как следует. А Конопатому в тот день было не до расспросов.
     Очень  горько  было  Антошину, что такой человек умирает и думает о нем
как о полицейском шпике, царском холуе.

                                    XIII

     Точно в воду глядели тогда, на втором занятии кружка.
     Только  пошел  на  Минделезской  мануфактуре  слух  о каких-то листках,
которые  неведомым  путем появились на стенах фабричных уборных и кой у кого
в  спальнях  под  подушками,  как  Сима  и  Коровкин,  вернувшись  с работы,
обнаружили  странный  беспорядок  в своих сундучках. Кто-то в них рылся. Они
не  растерялись,  подняли  скандал,  что, к ним в сундучки посередь бела дня
лазили  воры,  бегали  жаловаться в контору, кричали, что хожалые только зря
жалованье  получают,  а  у них под носом к людям в сундучки лазят... Словом,
если  и  было  до  этого  какое-то  подозрение  насчет Симы и Коровкина, оно
должно   было   рухнуть   под   напором  такого  потока  благонамеренного  и
простодушного негодования.
     А  на  другой  день  на  стенах  уборных снова появились листовки, и их
снова  читали  вслух любопытным фабричные грамотеи. И снова набежали сторожа
и,  матерясь,  соскабливали  наглухо,  столярным клеем приклеенные тетрадные
листки, аккуратно исписанные крупными красными печатными буквами.
     Жандармский  ротмистр  фон  Фогельзанг по этому случаю вызывал к себе в
управление  фабричного  жандарма  Егорчука  и изволил в последовавшей беседе
стучать  по  своему  дубовому письменному столу кулаком. После сего Егорчук,
злой  как  черт,  собрал в конторе всех сторожей, дворников и хожалых и тоже
стучал  кулаком.  По  канцелярскому  столу. Сосновому. А сторожа, дворники и
хожалые,  и  до  того не отличавшиеся ангельскими характерами, пуще прежнего
остервенели,  шныряли  повсюду  и в самое неурочное время и сыпали почем зря
штрафами и зуботычинами.
     Собравшись  в  ближайшее  воскресенье  на  свое  очередное  собрание, -
"Группа  рабочих  и  работниц"  с удовлетворением отметила, что шум листовки
наделали  изрядный, в спальнях и в уборных только о них и разговору, но что,
раз  на  ноги подняты все сторожевые псы господина Минделя, лучше их до поры
до  времени  не  дразнить, зря не рисковать, а оставшиеся несколько листовок
пока что оставить при себе.
     В  тот  вечер  Антошин  рассказывал сон о том, как Сима, уже замужняя и
мать  четырех  ребят, будто бы переезжала из подвала в апартаменты господина
Минделя.
     - А Миндель куда? - спросил - Фадейкин, дурачась.
     - А Минделя в Симин подвал.
     - А Миндель что? - спросила Феня.
     - А что ему оставалось делать? - сказал Антошин. - Как все, так и он.
     - А это кто такие все? - спросил Коровкин.
     - Все буржуи. Ну, все хозяева, фабриканты.
     - Ну  да,  -  протянул  Фадейкин. - Так они тебе и согласятся. Что они,
дурные, что ли?
     - Заставят, переедут. Как миленькие.
     - Это   кто   ж   их   заставит?  Царь,  что  ли?  Или  околоточный?  -
поинтересовался Фадейкин. - Ну и сны ж тебе, Егор, снятся! Уморушка...
     - Ты  и  заставишь,  -  очень серьезно ответил ему Антошин. - Ты, Феня,
Тимоша, все рабочие, крестьяне...
     - Нам  чужого  не  нужно,  -  сказала  Сима,  - да пускай они подавятся
своими квартирами, своим богатством!..
     - А  вот  давайте  о  том  и  потолкуем, - предложил Антошин, - кто это
богатство  создавал,  кому  оно  принадлежит и кому по справедливости должно
было бы принадлежать...
     Нет,   грех  было  бы  жаловаться  на  таких  кружковцев.  Особенно  на
Фадейкина,  Любую  мысль,  любой  довод  Антошина  он схватывал буквально на
лету,  легко,  с  каким-то  даже упоением расставаясь с привычными с детства
понятиями  и заменяя их новыми, революционными. Пропагандировать его было бы
подлинным  удовольствием,  если  бы  он был единственным слушателем. Но этот
парень  был  дьявольски нетерпелив и нетерпим даже к тем, кто хоть на минуту
отставал  от него в восприятии новых идей. Он так свирепо обрушивался на них
со  своими  разъяснениями  и  укорами в непонятливости, что это вывело бы из
себя  и  ангела.  Но  он  был  при  этом  так  откровенно  и  бурно счастлив
раскрывавшейся  перед ним логикой и справедливостью революционной мысли, что
было бы попросту грешно испортить ему этот праздник резким замечанием.
     Пока   Антошин  придумывал,  как  бы  потактичней  обуздать  клокочущий
темперамент  Фадейкина,  особенно  в  Симином присутствии, для которой самоё
незначительное   унижение   Фадейкина   было   бы   серьезным  переживанием,
инициативу взяла на себя тихая Феня.
     Вдруг,  ни  с  того  ни  с  сего,  когда  разговор  уже  шел  на  чисто
экономическую тему, она с невиннейшим видом обратилась к Антошину:
     - А вы не помните часом, кто в вашем сне был Симиным мужем?
     Антошин с удовольствием подхватил эстафету.
     - Определенно  не  скажу, - протянул он, как бы припоминая. - Бородатый
такой...  Илюшиного  роста,  чуть  только  разве  потолще... Я даже поначалу
подумал,  не  Илюша ли... Только нет, скорее всего, это все-таки не Илюша...
Тот,  который  мне  во  сне  привиделся,  ни  с  того  ни с сего на своих не
кидался...
     Феня  удовлетворенно  фыркнула. Коровкин усмехнулся. А Фадейкин сказал:
"Да  ну тебя!", покраснел и отвернулся. И совершенно зря отвернулся. А то он
увидел бы, что и Сима тоже здорово смутилась...
     Вернувшись  на  Большую Бронную, Антошин до самого обеда строчил проект
новой  листовки.  Она  начиналась  так: "Рабочий, работница! Подумай, почему
фабрика,   на  которой  ты  работаешь,  принадлежит  не  тебе,  а  господину
Минделю..."
     Он  словно  предвидел,  что судьба отпустила ему очень мало времени для
революционной работы, и торопился сделать за этот срок как можно больше.

                                    XIV

     После  обеда  он  вышел  во двор - подышать свежим воздухом, отдохнуть.
По-прежнему  таяло. Было тихо и безлюдно. Жильцы наслаждались послеобеденным
воскресным  сном.  В  палсадничке  возле  врытого  в  землю  стола сидели на
лавочке  и  тихо  разговаривали о чем-то красивом и возвышенном возлюбленные
из  второго  подъезда: "коммерсант" - выпускник коммерческого училища Сержик
Рымша,    младший    сын   Митрофана   Семеныча,   акцизного   чиновника   и
ростовщика-любителя,   и   Софочка  Похотова  -  дочь  мясника  (образование
домашнее).  Семнадцатилетний  Сёржик  был  прыщав  и аристократичен. Софочка
жадно  тянулась  к просвещению, но вела себя независимо, понимая, что скорее
всего Сёржик для нее никакой не жених.
     По  другую  сторону низенькой изгороди лавочка была свободна, и Антошин
сел  ка  нее.  У  него  и  в  мыслях не было мешать шептавшейся парочке. Еще
меньше  собирался  он подслушивать их разговор. Это было не в его характере,
да и было ему совсем не до них.
     Но  Сержик Рымша появление поблизости Антошина воспринял с высокомерием
наследного принца и грубостью постового городового.
     - Пойдемте   отсюда,   Софочка,   -   произнес   он   с   неподражаемым
аристократизмом. - Запахло хамом.
     Софочка  окинула  Антошина  оценивающим  взглядом: "Его бы, хама этого,
чуточку  постричь,  одеть  в приличное платье, научить читать и писать, дать
приличных родителей, и куда бы до него тебе - прыщавой лягушке!"
     ("Коммерсантов"  в  те  годы,  по причине зеленых околышей их фуражек и
зеленых  петлиц  на  шинелях,  барышни  за  глаза  сплошь  и  рядом называли
лягушками.)
     Что  и  говорить, Антошин был и стройней, и шире в плечах, и лицом куда
тоньше  ее  кавалера.  Но,  конечно, Софочка так только подумала, а сама без
лишних  слов  встала  и  приготовилась  уйти  с  Сержиком туда, где хамом не
пахло.
     Антошин  отлично  отдавал себе отчет, что человеку, ведущему подпольную
революционную  работу, надо поменьше ввязываться в случайные ссоры, особенно
во  дворе,  где  ты  проживаешь. Но отпустить оскорбителя безнаказанным было
все же свыше его сил.
     - Барин,  а барин! - обратился он к Рымше так, словно ничего особенного
и не произошло. - Вы, часом, не Зои ли Федоровны сыночек будете?
     Серж  окинул  его  взглядом,  который  спалил  бы  дотла  любого  менее
огнеупорного собеседника:
     - Какой-такой Зои Федоровны?
     - Которая меблирашки, - в высшей степени простодушно пояснил Антошин.
     - Болван! - процедил сквозь зубы коммерсант. - Я дворянин.
     - Во-во!  -  понимающе покачал головой Антошин. - Я так и думал, что вы
совсем не ее сын...
     Софочка  не очень разобралась в словах Антошина, но Серж понял, что вот
только что эта деревенщина обозвала его сукиный сыном, а придраться нельзя.
     - Мерзавец!  -  зарычал  он, сжал кулаки и сделал вид, будто собирается
накинуться на Антошина. - Да я тебя, хамово отродье!..
     - Вот  что,  баринок,  -  спокойно  двинулся  ему  навстречу Антошин. -
Человек  я  конечно,  против  такой  особы, как ты, маленький. Посылать тебя
туда,  куда мне хотелось бы тебя послать, права не имею. Но ежели кто послал
тебя к какой-нибудь матери, иди!..
     - Да  я  тебя!..  Да ты у меня! - чуть не задохся от унижений Рымша, но
кидаться  на  Антошина не решился, а побежал в дворницкую искать на Антошина
управу.  Софочка  снова  окинула  Антошина оценивающим взглядом. Этот парень
совсем не дурак!
     Зевнула,  вздохнула  и  пошла  домой.  Все-таки  великое дело привычка:
после  обеда  в  воскресенье  ее  всегда  тянуло  соснуть.  Поэтому-то она и
обещала в дальнейшем отлежаться в роскошную женщину.
     А  случившийся  в  это время поблизости Евсей, знакомый уже нам брючник
из  заведения  господина  Молодухина,  потащил  Антошина в заведение. Небось
туда  дворник  искать  Антошина  не  пойдет.  А  пока  суд  да дело, и Рымша
остынет.  Да  и  дворнику  не  такой  уж  интерес  защищать поруганную честь
прыщавого коммерсанта. Этот Рыпшеныш у многих был уже в печенках.

                                     XV

     Евсей  был  человек  незлобивый,  непутевый и очень одинокий. Был он из
дворовых,  родных  в  Москве не имел, а с теми, что оставил в деревне, связь
потерял  еще  двадцать  с  лишним  лет  тому назад. - Портняжному ремеслу он
обучился  в  полковой швальне во время солдатчины. Брючник из него получился
не  ахтительный,  приличных  штанов он себе за четверть века работы так и не
нажил,  но  к  нищей  своей  жизни  привык и особенно не унывал. В заведении
Молодухина  к  нему  относились  в  общем  неплохо, но всерьез не принимали.
Кое-кто  даже  считал  его  дурачком,  божьим  человеком, а он был совсем не
глуп,  а  только  слишком,  непростительно  добр  к  людям  и слишком близко
принимал  к  сердцу  чужие обиды и горести. Глупых и болезненно самолюбивых,
его  сочувствие  раздражало  и, унижало. Благо бы самостоятельный мужчина, а
то  огарок,  какой-то,  а  тоже,  позволяет  себе.  При тщедушном сложении и
слабом  здоровье  был  Евсей  не  по  возрасту  драчлив, спуску обидчикам не
давал,  а потому долго на одном месте не задерживался. Да за него особенно и
не  держались,  потому  что,  как  мы  уже упоминали, брючник он был не ахти
какой...
     К  Антошину он относился с душевным доверием и раз, сумерничая с ним во
дворе  на  лавочке,  признался,  что  очень  бы  ему хотелось побыть, царем.
Недолго, недельки две-три.
     - Был  бы  я царь, - сказал он, - я бы, конечно, первым делом маленечко
приоделся,  справил бы себе шубу хорошую, сапоги, шапку барашковую. Врать не
буду,  справил  бы...  покушал  бы  царской  пищи,  винца царского, понятно,
отведал  бы...  Но  в крайнем случае я бы себе ничего не брал, а приказал бы
объявить  такой  закон:  всем  брючникам (ну, и сюртучникам, у которых много
ребят),  как  станут  они старенькие, чтобы от царя шло жалованье, что-бы им
отдых  был и чтоб не ходили они день и ночъ в одних исподниках... Издал бы я
этот  закон,  наказал бы сенаторам, чтобы его сполняли без обману, и ушел бы
с  престола  хоть  куда  угодно.. С дорогой душой.. - А с сапожниками как? -
спросил eгo Антошин.
     - А чего с сапожниками? - не понял Евсей.
     - А сапожникам, когда состарятся, денег не давать?
     - На,  всех  не  хватит,  -  вздохнул Евсей, - чтоб и нa брючникрв и на
сапожников...  Уж  больно  много  портных на белом свете... И никто на свете
хуже  портного  не живет... Это уж я тебе, как перед господом богом, говорю,
нету хуже их жизни...
     В  заведении  Молодухина  Антошин  давно  уже  был  своим  человеком. И
сейчас,  когда  он  ввалился  вместе  с  Евсеем  в воскресную послеобеденную
тишину,  те,  кто  спал,  не  проснулись,  а  те, кто вел в уголочке тихую и
благостную  воскресную  беседу,  не  удостоили  их  даже  взглядом. Так он с
Евсеем  и  отсиделся, пока Рымшеныш отходил. А дворник Антошина и не вздумал
искать. Сказал, что занят.

                               ГЛАВА ВОСЬМАЯ

                                     I

     - Помирает  Конопатый,  -  сказала Ефросинья, растапливая печку , - уже
он ситного хлеба не ест...
     Стояло  солнечное, удивительно теплое утро. В подвале было тихо. Степан
ушел за товаром. Шурка - в Зойкины меблирашки, к Конопатому.
     Морозная   роспись   на   окошке   расплылась,   потускнела,  покрылась
зеленовато-желтыми  потеками.  Тоненький  снопик  солнечных  лучей  пробился
сквозь  лунку,  которую Шурка вчера продышала на стекле, вырвал из полумрака
ясный  столбик  неугомонных  пылинок  и  уткнулся  в  коробку  с деревянными
шпильками.  Шпильки  засветились  теплым  и  веселым  янтарным  светом.  Шел
двенадцатый  час.  Насучив  для  Степана  впрок  дратвы, Антошин собирался в
город: в такую погоду грех сидеть в подвале.
     - Помирает  Конопатый,  -  повторила  Ефросинья. - Для чахоточных такая
погода хуже отравы.
     - Жалко, - сказал Антошин, и голос его дрогнул, - хороший человек.
     - Хороший  -  нехороший, это мне неизвестно, - рассудительно отозвалась
Ефросинья,  -  а  душа  в нем человечья... Трудно человеку одиноко помирать.
Ровно  собака какая. Сходил бы ты к нему до обеда, а? А то с ним одна Шурка,
дите. От дитя ему какой интерес - взрослому человеку?..
     - Не любит он меня, - нехотя сознался Антошин, - остерегается.
     - Это  тебе  мнится,  -  сказала  с осужденьем Ефросинья, - какой-то ты
мнительный, Егор.
     - Нет,  не  мнится,  - печально отвечал Антошин. Горько было сознавать,
что  ему  заказан путь к единственному революционеру, с которым судьба свела
его  здесь,  в  дореволюционной  Москве.  Явиться  теперь  к  Конопатому без
спросу?   Но  это  бы  только  отравило  умирающему  его  последние  часы...
Конопатый  умирал  в  одиночестве.  Легальными  знакомыми  он  еще  не успел
обзавестись.  А  тем  нескольким  нелегальным, с которыми он познакомился на
явке  по  прибытии  из  Якутска,  вход  к  нему  был заказан: за двором была
установлена  слежка  -  Сашка  Терентьев замаливал свои грехи. На той неделе
его   нежданно-негаданно   вызвали  на  Большой  Гнездниковский  в  охранное
отделение,  дали  понять,  что  дело его поправимое и чтобы он старался. Вот
Сашка  и  старался. С утра до ночи он рыскал по двору или посиживал у ворот,
коротая  время  с  дворником  Порфирием.  А  когда ero пробирал мороз, Сашка
забегал  погреться  в  Зойкины  меблиращки.  Он вытаскивал из кармана бекеши
сороковочку,  привычным  ударом о ладонь вышибал из нее пробку и не торопясь
распивал  ее  с  хозяйкой  заведения,  развлекая  Зойку  жалобами  на Дусину
жестокость  и  постыдное  поведение,  похвальбой  о  своих небывалых амурных
победах  над  генеральшами  и  купчихами  и туманными намеками на теперь уже

Предыдущая Части Следующая


Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

Русская фантастика >> Книжная полка | Премии | Новости (Oldnews Курьер) | Писатели | Фэндом | Голосования | Календарь | Ссылки | Фотографии | Форумы | Рисунки | Интервью | XIX | Журналы => Если | Звездная Дорога | Книжное обозрение Конференции => Интерпресскон (Премия) | Звездный мост | Странник

Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг