Русская фантастика / Книжная полка WIN | KOI | DOS | LAT
Предыдущая                         Части                         Следующая
неведомыми  богатствами он владеет. Не без нетерпения он посмотрел на Шурку,
и  его  поразило  выражение  внезапного  испуга  на ее милом раскрасневшемся
лице.  Что  могло  ее  напугать на этой еще неведомой ему картинке? И почему
она так странно шевелит побелевшими губами?
     Он  собрался спросить ее в чем дело, но не успел. Она вдруг вскочила на
ноги, испуганная, торжествующая, не верящая своему счастью.
     - Ой,  Егорушка,  что я тебе скажу! - жарко зашептала ему на ухо. - Ой,
ты  только  мамке,не  говори!..  Там под картинкой... ой, мамочки мои!.. Там
большими  буквами  напечатано,..  Так я прочла, что напечатано!.. Чтоб мне с
этого   места   не   сойти,   прочла!..   Там  напечатано:  "Как  мыши  кота
погребают"!..
     И  так  как  она  все-таки,  несмотря  на свои способности, была только
девятилетней девчонкой, то она от радости и полноты чувств разревелась.

                                     VI

     Они  шли  медленно. И не только потому, что Антошин не совсем оправился
после   болезни.   Шурка  читала  вывески.  Она  читала  их  вслух,  громко,
торжественно,  с упоением немого, только что научившегося говорить и впервые
слышащего свой голос.
     Это  было  в  субботу,  во  время  их  второй  прогулки.  Первая была в
пятницу.  Антошин  чувствовал  себя  достаточно  крепко,  но Шурка все время
держала его под руку и требовала, чтобы он на нее опирался:
     - Ты  не  бойся,  ты  на меня опирайся! Я дюже сильная. Он притворился,
будто  опирается  на  нее,  и  Шурка, была горда, счастлива и деятельна, как
никогда.  После,  сырой,  пахнущей  прокисшей старой кожей подвальной духоты
Антошин  опьянел  от  сладкой  свежести  морозного  январского  утра. Весело
скрипел   под   ногами   снег.  Солнце  било  в  глаза,  искрилось  тысячами
разноцветных  искорок.  Вкусный запах сена, конской сбруи и рогожи висел над
Страстной   площадью.  Желтели  соломой  десятки  распряженных  крестьянских
розвальней  с  поднятыми  к  небу  оглоблями. Связки лука горели на морозном
солнце,   как   маковки   игрушечных  церквей.  Стаи  возбужденных  воробьев
роскошествовали  на  кучах  конского  навоза.  В  стороже  от  них,  ближе к
внутреннему  проезду  бульвара,  неторопливо вышагивали вокруг баб с горохом
жирные  и  самоуверенно-ленивые голуби. Солнечная, веселая и просторная зима
сверкала  над  Москвой,  шумела,  пела,  скрипела тысячами полозьев, звенела
коночными  звонками,  валдайскими  бубенчиками  -  на  вспотевших  от натуги
конских  шеях.  Извозчики, спешившиеся на своих биржах, махали крест-накрест
руками,  чтобы  согреться.  А  тут  еще  Шурка, раскрасневшаяся, деятельная,
юркая,  как  ртуть,  с  ее  бурными  восторгами по поводу каждой прочитанной
вывески.  Не  будь  с  нею  Антошина,  она бы не пропустила ни одной. Каждое
слово,  горевшее  сусальным золотом на веселом зимнем солнце, было для Турки
чудом,  которое  она  сама  совершала,  и,  надо сказать, чудо это далеко не
всегда  доставалось  ей легко. Попробуйте впервые в жизни сложить из еще так
недавно  знакомых  букв  сразу  два  таких  трудных  слова, как "съестные" и
"припасы".  У  Шурки  поначалу  получалось  "Съестные папиросы". Нет, у нее,
конечно,  хватало осторожности предварительно прочесть эту вывеску про себя,
безмолвно  шевеля губами, и только потом вслух, и она неприятно удивилась, с
чего  это  этот  чудак  Егор  вдруг  прыснул. Ничего смешного. Это он потому
смеется,  что  он  деревенский.  В  деревне,  конечно, таких папирос нету. В
деревне  вообще  курят  не  папиросы,  а  самокрутки.  А  в городе, в Москве
съестных  папирос  хоть  завались.  Были  бы  только  деньги. Такие конфеты.
Длинненькие  такие.  Одна  половинка  белая,  вроде  как  бумажный мундштук,
другая  -  коричневая,  вроде  как  табак.  Съестные  папиросы и есть. Очень
вкусно.  Сама  прошлой  пасхой едала. Ужас как жалко было их есть! Целых два
дня  она  их  только  чуточку  посасывала,  а  потом,  в минуту слабости, не
удержалась и съела. По сей день жалко.
     Или,  скажем,  взять  такое  слово,  как  "конфекцион".  Язык сломаешь.
Главное, непонятно, что такое. Даже Егору.
     Шурка  была  не  по  чину  самолюбива, чуть что - вспыхивала как пакля,
пыхтела,  злилась,  дулась,  и это еще больше забавляло Антошина. Но так как
Шурка  была не только самолюбива, но и совсем не глупа, то она после третьей
трудной  вывески  сделала над собой усилие, переломила себя и стала смеяться
над  каждой своей промашкой вместе с Антошиным, даже чуть-чуть его упреждая.
Так  что  насмеялись  они  с  Антошиным  вдоволь. Особенно когда на вывесках
попадались,  и  ох  как  часто  попадались,  трудные,  заграничные  фамилии:
Феррейн,  Альшванг,  Сиу,  Швабе,  Шульц,  Шульце,  Циндёль,  Винтергальтер,
Крупп,  Даверио,  Шнейдер,  Крезо, Эйнем, Бромлей, Гужон, Бро-кар, Набгольц,
Нидерзее,  Мюр,  Мерилиз,  Ундервуд,  Ван  Гуттен...  Особенно  на Мясницкой
улице,   где   были   сплошь  конторы  разных  технических  фирм,  и  сплошь
иностранных.
     Они  исходили  вдоль  и  поперек шумный и тесный Китай-город. Обошли со
всех  сторон  новенькую  громаду Верхних торговых рядов, и у всех четырех ее
входов  -  и  с  Красной  площади,  и  с  Ильинки,  и  с Ветошного ряда, и с
Никольской   -   Шурка  застывала  вместе  с  другими  зеваками  в  немом  и
почтительном   изумлении   перед  новехонькими,  величественными,  как  храм
Христа-спасителя,  бородатыми  швейцарами  в  новехоньких, дорогого зеленого
сукна  шинелях  и картузах, щедро отделанных, золотым галуном первозданного,
еще не начавшего тускнеть блеска..
     Потолкались  на  Толкучем рынке в темной щели Старой площади, отдохнули
на  скамеечке возле памятника героям Плевны у Ильинских ворот и не торопясь,
в прекрасном настроении отправились домой.
     На  Тверской,  у  самого  Гнездниковского  переулка,  они  носом к носу
столкнулись с Сашкой Терентьевым.
     Вот  уж  с  кем  меньше  всего хотелось повстречаться Антошину! Он было
попытался  скрыться,  нырнуть  в  густую  предвоскресную  толпу прохожих, но
Сашка  их  сразу приметил, стал кричать, чтобы его подождали, потому что ему
с  ними,  видите ли, по пути, от полноты чувств купил Шурке ядовито-красного
леденцового  петушка на длинной-предлинной лучинке, настойчиво звал Антошина
в  пивную  и  болтал,  болтал,  болтал  без умолку, торопливо шмыгая носом и
улыбаясь  тоненькими  синенькими  губками,  похожими  на края плохо вскрытой
жестяной банки.
     Шурка  с  благодарностью,  но  довольно  сухо  приняла  свою  нечаянную
радость:  не  часто перепадали ей такие дорогие гостинцы, и есть после почти
пятичасовой  прогулки  хотелось.  Но,  видимо,  к  Сашке  Терентьеву в семье
Малаховых все относились без излишних восторгов.
     А  Сашка, невнимательно выслушав Шуркино "спасибо!", вдруг умолк, потом
неубедительно  прикинулся  безразличным и спросил у нее, давно ли у них была
Дуся. И когда обещала снова заглянуть?
     Шурка  еще  суше  ответила,  что была у них Дуся вчерась, а когда будет
снова,  это ей неизвестно, потому что она маленькая и уже легла спать, когда
Дуся уходила.
     Тогда  Сашка,  который  не  то  был пьян от счастья, не то уже успел на
радостях  хлебнуть,  вдруг ни с того ни с сего стал изливать свою душу перед
Антошиным, которого он и видел-то всего третий раз в жизни.
     - Ну,  не  пойму,  -  весело развел он руками, - подлец буду, не пойму,
чем она, стерва, меня приворожила!..
     - Это кто стерва? - перебил его Антошин.
     - Это я про Дуську. Ты ж ее видел. Чернявенькая такая.
     - Совести  в  тебе  нету,  -  сказал Антошин. - Говоришь, что любишь, и
такое слово!..
     - Это  у  меня  нету  совести?!  -  воскликнул Сашка, потрясенный таким
чудовищным  обвинением.  -  Значит,  у  Дуськи  байстрюк в Воспитательном, а
совести,   выходит,  нету  у  меня!..  Оч-чень  даже  интересно  это  у  вас
получается!..
     - Ты б хоть подумал, кто тебя слушает. Ребенок ведь рядом, девочка...
     - Ты  за  нее  не беспокойся. Они сейчас такие, эти маленькие, побольше
родителев  своих  понимают...  И чем меня Дуська приворожила, - снова взялся
он  за свое, - ума не приложу. Ни рожи, ни кожи. Полна голова рассуждений...
Последний,  можно сказать, человек, без стыда ну никакого, и пышности нету в
теле...  Другая  бы  за  честь  почла, что к ней такой человек с чувствами и
образованием  склонность имеет, тем более байстрюк в Воспитательном, а у ней
в голове знаешь что?
     - Ну что?
     - Студенты! Вот убей меня бог, студенты!.. Романы и студенты!..
     Не  считаясь  с  морозом, Сашка снял шапку и стал креститься маленькими
крестикатми  на  колокольню Страстного монастыря, чтобы Антошин окончательно
поверил в то, что у Дуськи в голове романы и студенты.
     - Ей того студента мало, который её без венца мамашей сделал...
     Если  бы не Конопатый, Антошин сказал бы Сашке несколько ласковых слов,
в  крайнем  случае  постарался  бы  немедленно  отвязаться от него. Но из-за
Конопатого  приходилось  терпеть  мерзости, которые продолжал изрыгать Сашка
на предмет своей страсти.
     Поэтому Антошин не обругал Терентьева, а продолжал с ним разговор:
     - А ты где был, когда ее обманывал студент?
     - А  мы  с нею еще тогда и знакомы не были... Да ежели бы она такое при
мне себе позволила, я бы ее тогда, стерву...
     Он задыхался от благородного негодования.
     - Погоди,  погоди!  -  остановил  его  Антошин. - Выходит, ты с нею уже
после всего познакомился?
     - А  как  же,  - подтвердил Сашка, торопливо облизывая губы. - Конечно,
после.
     - Так  кто же тебя в таком случае держит? Не нравится? Студент обманул?
Ребенок у нее имеется?..
     - Байстрюк,  -  ревниво  поправил  его  Сашка,  упиваясь своим горем. -
Байстрючок!..
     - Ребенок всегда ребенок и есть.
     - Ну,  это ты брось! - снова взвился Сашка. - Который ребенок законный,
а   который  незаконный  -  совсем  другой  коленкор...  Это  какой  грех  -
незаконный. Грех и срам!..
     - Кто  ж  тебя  неволит?  Не нравится тебе Дуся, не встречайся с ней, и
все:
     - Так  ведь  я  к  ней  склонность  имею, Рязань ты косопузая!.. Ты это
понять  можешь:  имею  ужасно  сильную  склонность.  Зельем,  наверно, каким
приворожила,  оторваться  я  от  нее  не  могу, а согласия она своего мне не
дает!.. Ноль внимания, пуд презрения.
     - А ты ей когда предлагал жениться?
     - Да  разве  на  таких  женятся?!  Ну,  совсем  ты,  Егор, безо всякого
понятия!  Слова  лепечешь,  как  дитя  какое!  Разве я на ней могу... Я ей в
рассуждении  другого...  Ей  бы  за  честь  посчитать,  а она только головой
машет.  Не  согласна  я,  говорит,  с  вами роман иметь. Это у неё из книжек
такое  слово  "роман"  -  означает  "любовь".  Вы мне, говорит, противен. Я,
говорит, за вас и замуж ни за что не пошла бы, вот ведь стерва какая!..
     - А  я думала, ты на Дусе жениться хочешь, - вдруг вмешалась в разговор
Шурка.
     - Брысь под лавку! - отмахнулся Сашка. - И без тебя тошно!
     Шуркино  лицо  вдруг  стало  совсем  белым  от ненависти. Она протянула
Сашке петушка.
     - Бери!  -  сказала она. - Не надо мне твоего гостинца!.. А мамке я все
расскажу. Мамка тоже думала, что ты на Дусе жениться хочешь.
     Сашка  молча  швырнул  петушка  на  тротуар,  с  хрустом  раздавил  его
каблуком.  Шурка  с  холодным презрением переводила глаза с Сашки на красные
леденцовые  осколочки, весело и вкусно поблескивавшие на морозном полуденном
солнце.
     - Ну,  мы  пошли, - сказал Антошин, взял насупившуюся Шурку за руку, но
Сашка,   с   которого   счастливое   настроение,  как  рукой  сняло,  сделал
начальственное лицо:
     - Шурка пускай идет, а ты, Егор, подожди малость. Дело к тебе есть.
     Антошин понял, что разговор тюйдет о Конопатом.
     - Шурочка! - сказал он. - Ты пойди. А я вскорости подойду.
     Шурка  ушла,  Сашка усадил Антошина под навес на коночной станции, но к
делу  приступил  не  сразу.  Минут пять еще он то жалко, грязно и недоуменно
жаловался  на  Дусю,  которую он, видимо, по-своему, по-подлому, но все-таки
любил,  то  хвастался своими могущественными связями в полицейском мире, при
которых   ему   раз   плюнуть  раздавить  Дуську,  повергнуть  ее  в  бездну
несмываемого  позора,  посадить  в  тюрьму  или заставить ее сдать паспорт и
получить  взамен  в  зубы  желтый билет, и пускай она потом как хочет, так и
живет.  Ему  было  очень  обидно, что у него на такое справедливое возмездие
этой  змеище  не хватало характера, что другой бы давно это сделал, а вот он
никак не может.
     Он  говорил  с  жаром, со слезой, от души жалея себя и ища сочувствия у
Антошина.
     Если бы не Конопатый!..
     Единственное,  что  Антошин  мог  себе позволять, било ничем и никак не
выражать  хоть  чего-либо  похожего  на  сочувствие.  Мрачно насупившись, он
покорно дождался, пока Сашка разрешил себе небольшую передышку.
     - Ты  со  мной  хотел  о  чем-то  поговорить?  - осведомился он тогда с
каменным  лицом.  -  А то меня ведь ждут. Мне запаздывать не полагается. Я у
них гость, у Малаховых.
     - А ты что, не понимаешь, о чем? - поразился Сашка его наивности.
     - А тебе разве неизвестно, я ж всю неделю провалялся. Я больной был.
     - А сегодня? Ты, скажешь, и сегодня больной?
     - И  сегодня  я  больной.  Не видел, я на Шурку опирался. Мне требуется
свежий воздух.
     - Так,  может, мне лучше без тебя обойтись? - попробовал припугнуть его
Сашка.  -  Такие деньги на улице не валяются. Такие деньги и мне пригодятся.
Очень даже.
     - Уговор,  он  уговор и есть, - уклончиво заметил Антошин. - Но если ты
против, то я не возражаю.
     - Нет,  почему же, - торопливо возразил Сашка. - Я не против, но только
ты  очень  слабо стараешься. Перед тобой такая дорога в жизни открывается, а
в тебе старания не видать... Значит, ты старайся, все примечай.
     - Так  я  ж  в  подвале  сижу,  -  с  убийственным простодушием отвечал
Антошин, с удовольствием входя в роль. - Мне ж из подвала мало что видать.
     - А  ты вылазь из подвала. Ты сиди себе на лавочке во дворе, и будто ты
воздухом  дышишь.  Раз  тебе  свежий воздух требуется, то на лавочке как раз
самый свежий.
     - Зябко, - сказал Антошин.
     - В каком смысле? - поинтересовался Сашка.
     - Зябко, говорю, на лавочке.
     - А озябнешь, сбегай домой, погрейся малость, и обратно на лавочку.
     - Тогда  другое  дело,  -  спокойно  согласился  Антошин. - Погреться и
обратно - это мы можем.
     Договорились:  прежний уговор остается в силе. Первый доклад рано утром
в  понедельник,  на  Тверском бульваре, на лавочке по ту сторону раковины, в
которой играет духовой оркестр.
     Тем  самым  Антошин по крайней мере до понедельника избавлял Конопатого
от полицейской слежки.
     Правда,  уже  вернувшись  в  подвал,  Антошин  вдруг подумал, что Сашка
может  для  верности  проверить,  как  он  выполняет свои новые обязанности.
Несколько  раз  он под разными предлогами выскакивал до двор, на улицу, даже
на Страстную, но нигде Сашки не увидел. Сашка ему доверял.

                                    VII

     За  обедом  состоялся  важный  разговор - о дальнейшей судьбе Антошина.
Здоровье  его  опасений больше не вызывало, пора было поступать на работу. И
Степан  и  Ефросинья  прекрасно отдавали себе отчет, что дело это нелегкое и
ответственное.  От  того,  куда  и  на какую работу он в ближайшие несколько
дней  поступит,  в  значительной  степени  зависела  вся его жизнь на долгие
годы.  Поступит  в  сапожники  - дышать ему за низеньким верстачком по самый
гроб  жизни  кислым  запахом  кожи и сапожного вара; пойдет в столяры - быть
ему всю жизнь столяром; в ткачи пойдет - ткачом.
     Надо   было   использовать   все  возможности,  навестить  кой-кого  из
родственников  (оказывается,  у  Антошина кроме Малаховых хватало в Москве и
других  родственников),  но  долго  без дела гулять уже нельзя было: слишком
накладно для Степана, который и так еле сводил концы с концами.
     Сегодня  -  суббота,  завтра  - воскресенье. Понедельник, как известно,
тяжелый  день  -  удачи не будет. Решили, что завтра, в воскресенье, Антошин
сходит  в  гости в Замоскворечье, в Бабий городок, к дяде Федосею, неродному
дяде  Ефросиньи,  который  работает  фонарщиком.  Может, у дяди Федосея есть
что-нибудь подходящее на примете.
     А  если  из  этого  визита  ничего не выйдет, Антошин махнет на фабрику
Минделя, к Фадейкину.
     Но  были у Антошина по этому вопросу сомнения, которые он не только что
обсуждать, но и открыть своим благожелательным собеседникам не мог.

Предыдущая Части Следующая


Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

Русская фантастика >> Книжная полка | Премии | Новости (Oldnews Курьер) | Писатели | Фэндом | Голосования | Календарь | Ссылки | Фотографии | Форумы | Рисунки | Интервью | XIX | Журналы => Если | Звездная Дорога | Книжное обозрение Конференции => Интерпресскон (Премия) | Звездный мост | Странник

Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг