Русская фантастика / Книжная полка WIN | KOI | DOS | LAT
                                   Части                         Следующая
Автор(ы) произведения:       Виктор Дмитриевич КОЛУПАЕВ
Переводчик произведения:
Название произведения:       Молчание
Жанр произведения:           Рассказ, фантастика
Цикл (серия); номер в цикле:
Ист. получения произведения: 1) Изд. "Молодая гвардия", Москва, 1977 г.
          Фантастика-77. Сборник
     Редактор                Д. Зиберов
     Технический редактор    Т. Цыкунова
     Художественный редактор Б. Федотов
     Художник                Б. Жутовский

Автор(ы) файла:              Ершов В. Г.
Редактор(ы) файла:           Ершов В. Г.
Название файла:              Molchanie..txt
Тип (кодировка) файла:       txt (CP-1251)
Дата (номер) редакции файла: 31/08/2000
Источник получения файла:
__________________________________________________________________________
Из коллекции Вадима Ершова: http://lib.ru/~vgershov/
__________________________________________________________________________
__________________________________________________________________________
     Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 31/08/2000                        Виктор Дмитриевич КОЛУПАЕВ

                                 МОЛЧАНИЕ

                                 Рассказ



     Мне нужно было увидеть их обоих. Но где? Я этого еще не знал. Я ходил
по  городу и  ждал,  что  вот они сейчас появятся передо мной на  шумной и
огромной площади или на Аллее Космонавтов. Но они не появлялись. И тогда я
садился на свободную скамью в  тени деревьев,  доставал сигарету,  курил и
снова ждал. Иногда мне вроде бы удавалось на мгновение увидеть их. Площадь
замолкала,  торжественно,  чутко,  радостно, как при долгожданной встрече,
чуть грустно, как при расставании.
     Они  стояли на  возвышении,  видные всем издалека.  Два космолетчика,
парень и девушка.  В сверкающих, легких и изящных доспехах-скафандрах. Они
были молоды,  сильны и  счастливы.  Они уходили в  Далекий Космос на  двух
красавцах кораблях.  Он должен был вести <Мысль>,  она - <Нежность>. И вот
они  стояли передо мной  и  перед  тысячами людей,  намного возвышаясь над
всеми,  положив руки на  плечи друг другу и  широкими взмахами приветствуя
всех, кто собрался вокруг. Они были героями. Это чувствовали и они сами, и
все другие.  Это чувствовал и я и страшно завидовал им.  Они еще не взошли
на  борт своих кораблей,  но  слава уже  несла их  на  своих стремительных
крыльях.
     Забрала их шлемов были подняты,  и  даже отсюда,  где сидел я,  можно
было  различить  их  счастливые  улыбки.  Такими  они,  по  моему  мнению,
запомнились всем. Наверное, это была вершина их счастья. Всеобщая любовь и
всеобщее уважение.
     Видение исчезло. И люди снова шли по своим делам, и шумела площадь, и
нещадно палило июльское солнце,  а  я вынужден был признаваться себе,  что
что-то еще не додумал,  не дочувствовал,  и  начинал искать ошибку,  но не
находил.  Так неслись дни,  а у меня все еще ничего не получалось, и ничьи
советы мне не помогали, потому что я, наверное, закуклился в своих мыслях,
и  все внешнее,  могущее дать толчок,  отскакивало от меня,  как от стенки
горох.
     - Ты хоть изучил их биографии?  -  спрашивал меня Островой,  июльский
руководитель нашей мастерской.  Это руководство выжимало из него все соки,
он высох - то ли от забот, то ли от жары.
     - Изучаю, - отвечал я. - Хотя их биографии знают все.
     - Да. Каждая минута их жизни была расписана заранее. И все же...
     - Я буду узнавать еще.
     - Узнавай. Но лучше почувствуй хоть одно их мгновение.
     - Я уже пытался. Сегодня, например.
     - Ну и что?
     - Они стояли на площади и приветственно махали всем руками.
     - Приветственно,  -  пробормотал Островой.  -  Ты так решил? А что за
чувства переполняли их?
     - Счастье, - ответил я, - восторг, радость.
     Островой грустно покачал своей лысой головой на тонкой шее.  И ничего
не сказал мне больше.  Наверное,  говорить со мной было бесполезно.  Я  не
обиделся.  Менее всего,  как мне искренне казалось,  были нужны мне всякие
советы, наставления и подталкивания.
     Я снова шел бродить по паркам, площадям и скверам и все думал, почему
мне удалось удержать ту  картину на площади лишь мгновение?  Ведь все было
красиво,  празднично,  радостно. Нет, ошибка еще путалась где-то во мне. И
просто волевым усилием мне не поднять ее из подсознания.
     Вот проспект, по которому они ехали на космодром, когда вокруг стояли
стотысячные толпы,  и  миллионы роз падали на  асфальт перед ними,  и  все
вокруг кричали что-то приветственное,  ласковое,  радостное,  героическое.
Все были празднично разнаряжены, и настроение у всех было радостное.
     Остановившись на углу,  я попробовал все это представить себе.  И мне
удалось.  Удалось!  Правда,  всего на  одно мгновение,  как  и  тогда,  на
площади.
     Ну  какой  я  к  черту мыследел?  Ведь  у  меня  же  ничего-ничего не
получается!
     На  ближайшей стоянке я  остановил такси  и  поехал на  космодром.  В
нагрудном кармане у меня был каплевидный ультразвуковой пропуск, и поэтому
передо мной открывались все двери.  Я  мог проникать в святая святых этого
огромного космодрома.  Но сначала я просто побродил по залу ожидания с его
парками  и   милыми  уютными  барами,   с   его   солнечным  прямолинейным
пространством и  его  уже  чуть  не  земным  временем.  Люди  встречали  и
провожали родных и  знакомых.  Стройные табунчики детей под  водительством
строгих  взрослых  смешно  шествовали  к   посадочным  площадкам,   уже  с
очевидностью предвкушая  приключения в  кратерах  Луны.  Командированные и
художники, туристы и неопытные отпускники - все они двигались вокруг меня,
точно зная,  что им предстоит делать. Одежды модниц причудливо менялись на
ходу, обдавая встречных сиянием переливающихся цветов радуги.
     Это, конечно, был космодром экстракласса.
     Я  вышел на смотровую площадь,  с  которой люди уже казались смешными
черточками.  И здесь кое-где сидели провожающие.  И тот,  кто хотел, видел
перед  собой  лицо  или  всю  фигуру  отъезжающего человека и  мог  с  ним
говорить,  пока  люки  корабля  не  закрывались наглухо.  А  сами  корабли
стройными стрелами  пронзали золотисто-голубой  воздух  космодрома и  чуть
покачивались в струях разогретого воздуха. И время от времени какая-нибудь
из этих стрел срывалась с места и стремительно, с легким свистом, исчезала
в  зените,  словно растворялась в  солнечных лучах.  И тогда кто-нибудь из
провожавших медленно вставал и шел к выходу.
     Меня  снова  потянуло на  Марс.  До  чего  же  просто  мне  было  это
сделать... А работа? Моя работа? Нет. На Марс мне еще рано.
     Я  обратил внимание на лица людей.  За секунду до чьего-то отлета они
были радостны и бодры,  а теперь грустны и замкнуты.  И тогда я понял, что
эта грусть и  замкнутость присутствовали на их лицах и во время разговора,
только они тщательно, хотя и не нарочно, скрывались.
     Меня это заинтересовало,  как чуть отдернувшийся край завесы какой-то
тайны.  А впрочем,  подумал я, что же тут особенного: люди провожают своих
близких, и им грустно. Все правильно.
     Забравшись повыше,  где было пусто, я снова представил себе момент их
отлета.  Вот они стоят на  подъемниках своих кораблей.  А  тысячи людей на
этой смотровой площади, и еще десятки и сотни тысяч на ближайших холмах, и
еще  миллионы у  телевизоров приветственно машут им  руками...  Фу,  черт!
Далось мне это <приветственно>.  С  этим <приветственно> я не мог удержать
картину и  на  мгновение.  Впрочем,  эта картина мне и  не  была нужна.  И
все-таки в ней было что-то, что так неуловимо ускользало от меня, без чего
я не смог бы сделать главного.
     Люди  тогда  провожали  двух  близких.   Я  сосредоточился.   Картина
получилась,  я удержал ее. Но это были не сотни тысяч провожающих. Сначала
я  увидел девушку,  стройную,  в переливающемся голубыми оттенками платье.
Она была очень красива,  и  она плакала.  Она сама не  замечала этого.  Но
почему?  Кого ей жалко?  Этих двух?  Себя?  Я думал снова и снова.  И лицо
девушки придвинулось ко  мне  вплотную,  остались лишь два больших черных,
широко открытых глаза. И в уголках каждого - слезы. Я смотрел в эти глаза.
Я,  кажется,  понимал ее.  Она смотрела на этих двух,  которые любили друг
друга.  Любила и  она.  Сейчас она  была той девушкой,  которая улетала на
<Нежности>. И любовь, и нежность, и горе были в ее глазах, в ее взгляде, в
ее слезах.  Это провожали ее.  Пусть на мгновение, но и навсегда, надолго.
От  этого мира,  в  котором прожиты первые двадцать лет,  от  этих  людей,
чувств,  улыбок, пустячных разговоров, ласковых взглядов, прикосновений. А
что будет там, впереди? Все время был порыв, страсть, стремление вперед, в
поиск,  в  неизвестность,  и вот теперь на мгновение боль и горе,  что все
прошлое  остается здесь  и  через  несколько минут  с  ужасающей скоростью
останется позади.
     Все-таки я приблизился к чему-то.
     Я чуть сдвинул картину.  Передо мной был парень. Он держал за руку ту
девушку,  в огромных глазах которой были слезы. Их руки застыли в каком-то
неестественном напряжении,  и  я  боялся,  что  он  сломает хрупкие пальцы
девушки...  Только ни он, ни она этого не замечали. Я развернул лицо этого
парня так,  что он смотрел на меня.  Да...  Конечно...  Он провожал самого
себя.  И лицо его было смелое,  чуть жесткое, внешне решительное. В нем не
было колебаний, только чуть заметное <Прощайте!..>. Я сдвинул картину еще,
все так же крупным планом.  Женщина...  Она провожает своего ребенка,  уже
взрослого,  но  для  нее  все  еще  ребенка.  И  гордость  в  ее  лице,  и
неистребимое желание вернуть все назад,  не прощаться, прижать его к груди
и никогда, никогда не пускать больше, никогда.
     Картина сдвигается вправо,  влево,  вверх,  вниз...  Старик, женщина,
девчонка,  мужчина, девушка... человек, и еще, и еще. Лица, фигуры и души,
души  людей,  раскрытых сейчас тем  двоим,  которые стоят  на  подъемниках
<Мысли> и <Нежности>.
     Ну что же, я, кажется, пусть чуть-чуть, совсем немного, но понял тех,
кто  провожал.  И  мысленно создал  теперь общую  картину.  Это  удалось с
трудом, но все же удалось. Стыдно стало за <приветственные> взмахи руками.
Ну да! Люди, конечно, махали им руками, но каждый по-своему, с радостью, с
болью,  с  нежностью...  Одни были со слезами на глазах,  как та девушка с
огромными черными глазами,  другие что-то  кричали,  смеялись,  улыбались,
смотрели сурово или сдержанно, спокойно.
     И  невозможно было удержать в  мыслях эту картину долго,  силы моей и
воли было слишком мало для этого.  Я бы разорвался на тысячи частей,  если
бы попробовал продолжать удерживать ее своим сознанием.  Да это теперь уже
мне и не нужно было.
     Я понял, что каждый здесь был самим собой и еще немного одним из них.
Я расслабился,  и картина ускользнула.  Ну и хорошо!  Они меня уже многому
научили.  Я приблизился к решению своей задачи и устал.  Я сидел,  откинув
голову  на  спинку  кресла,  и  ни  о  чем  не  думал...  Стрелы  кораблей
устремлялись в зенит,  кто-то из людей улетал, оставляя частицу своей души
на Земле в тех,  кто оставался.  А кто-то оставался, отдавая себя космосу,
которого он, может быть, никогда и не увидит.
     Прошел час.  Ну что ж.  Надо продолжать работу.  Я  вызвал картину их
кораблей, потом приблизил к себе и сделал так, что лица двух космолетчиков
сблизились.  Они улыбались.  Потом она украдкой взглянула на него. На моей
картине это получилось неудачно.  Ведь тогда они стояли на  расстоянии ста
метров друг от друга. Ее взгляд и был направлен туда, к <Мысли>, и поэтому
прошел  сквозь  него.  Всего  секунду длилось это,  и  картина смазалась и
растаяла.
     Нет,  я  еще не понял их.  И тогда я ужаснулся.  А вдруг никогда и не
пойму?!  Я  встал  и  пошел  вниз,  потом  долго бродил по  всяким службам
космодрома.  Двери комнат и  залов открывались передо мной,  но дверь души
тех двоих оставалась закрытой.
     Много ли я о них знал? Посещение библиотек, встречи с людьми, которые
хорошо знали их, просмотр лент хроники. Всему этому я отдал много времени.
Я знал почти каждый день их жизни. Ведь они всегда были на виду. Во всяком
случае, начиная со школы космолетчиков и кончая отлетом с Земли.
     Я  не помню момента,  когда они улетали.  Я тогда был совсем в другом
месте.  Но,  может быть,  именно поэтому я и взялся за эту скульптуру, что
был уверен, будто смогу все увидеть своими глазами.
     Ох, как это было важно для меня!
     И все-таки я сбился.  Эти <приветственные> взмахи рук,  эта гордость,
радость,  счастье и  даже зависть -  все это оказалось лишь верхним слоем,
позолоченным и потому неглубоким и неглавным.
     Они   учились  в   одном  классе.   Потом  поступили  в   одну  школу
космолетчиков.  И  там,  на  третьем году обучения,  им предложили полет в
Далекий Космос. Они были абсолютно психологически совместимы. Это поразило
ученых и вселило в них уверенность, что полет закончится благополучно.
     Потом их начали готовить. Месяцы и годы, расписанные по минутам. Даже
время отдыха было тщательно продумано учеными. Каждый их шаг был записан в
протоколах  и  актах.   Конечно,   это  делалось  незаметно,  ненавязчиво,
необидно. Вряд ли они сами это знали, разве что чувствовали.
     Я уже давно понял,  что они любили друг друга. Но разве можно было из
этого вывести, что они с радостью должны были лететь? Ведь они должны были
лететь на разных кораблях и никогда не покидать их,  не встречаться вплоть
до  посадки на  планете Оранжевой звезды.  Правда,  у  них была постоянная
видео-  и  звукосвязь...  Или  они хотели когда-нибудь побыть одни,  после
стольких лет разлуки, находясь почти что рядом.
     Стоп... Вот что пришло мне в голову. Они никогда не были одни. Что-то
в этом было...  Да.  В записях распорядка их поступков и действий был один
пробел.  Всего  на  несколько часов,  когда им  удалось запутать,  отвлечь
опекунов.
     Я сел на поезд и поехал на одну небольшую сибирскую станцию,  а потом
нашел  заросший ивняком берег таежной речушки.  А  там  я  долго стоял над
водой, крепко держась за гибкий, но крепкий ствол деревца...
     Они не  вернулись на  Землю.  В  этом был какой-то  абсурд.  Это было
невозможно, нечестно. Я даже не мог придумать этому слов. Их корабли нашли
далеко от намеченного курса. Они не дошли до своей цели.
     Они были первыми,  и им необходимо было поставить памятник, созданием
которого я и занимался.
     Я  стоял перед рекой и  думал.  Почему я  все время хотел запечатлеть
вершину их  славы,  их почитания,  их величия?  Не потому ли я  и  не могу
удержать мыслью эти картины даже на мгновение? Значит, не это было главным
в них. Не подвиг, не слава. Это вообще поверхностное выражение поступков и
стремлений человека.
     С  площадями и аллеями космолетчиков я покончил навсегда.  Там они не
согласятся стоять.
     Вот здесь,  где-то рядом, они были вместе. Сказал ли он ей, что любит
ее? Или это она сказала ему?
     Было тихо,  очень тихо, и едва слышный плеск волн и шелест листьев на
ивах только усиливали эту тишину, это молчание.
     Я  стоял и  видел,  как они шли по траве,  с удивлением вслушиваясь в
этот прекрасный и молчаливый мир.  Это было у них впервые:  далеко от всех
людей. Они молчали.
     Они ничего не говорили.  Это молчание было красноречивее всяких слов.
Они сейчас все,  все говорили друг другу этим молчанием.  В эти минуты для
них ничего в  мире не  существовало,  кроме них самих.  Ни  вселенной,  ни
времени,  ни кораблей, ни Оранжевой звезды. Они впервые были одни и знали,
что это ненадолго, возможно, единственный, последний раз.
     Картина удерживалась легко,  без напряжения.  Значит,  в  ней не было
лжи,  значит,  такими и  были эти их  минуты,  пусть не  в  деталях,  но в
главном.  Теперь  уже  начиналась  легкая  работа.  Я  мог  остановить эту
неосязаемую еще  картину в  любой  миг,  потом добавить детали,  увеличить
размеры.  Я  мог  сделать ее  с  Эйфелеву башню,  если  скульптуру захотят
поставить на огромной площади.  А потом бы я сделал постамент и написал на
его необычных формах:  <Мысль> и  <Нежность>.  И  так бы они и остались на
века,  осязаемые,  в камне или металле,  знакомые миллионам людей, чуточку
непонятные,  потому что ведь для всех они были героями,  а я хотел сделать
их  людьми,  обыкновенными,  простыми,  как все другие,  как ты да я,  как
целующиеся на другом берегу речушки мальчишка с девчонкой.

Части Следующая


Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

Русская фантастика >> Книжная полка | Премии | Новости (Oldnews Курьер) | Писатели | Фэндом | Голосования | Календарь | Ссылки | Фотографии | Форумы | Рисунки | Интервью | XIX | Журналы => Если | Звездная Дорога | Книжное обозрение Конференции => Интерпресскон (Премия) | Звездный мост | Странник

Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг