Русская фантастика / Книжная полка WIN | KOI | DOS | LAT
Предыдущая                         Части                         Следующая
наклоненные к середине дороги березы,  вечность.  Конечно,  в  современных
туфельках по булыжникам... А может, интереснее даже. Ведь это не навсегда,
это только на одну ночь, да и то не  для  всех,  а  только  для  тех,  кто
захочет.
   Машины идут потоком,  корячатся  на  повороте  громоздкие  троллейбусы,
иногда выбрасывая в небо свои пружинистые рога. И тогда образуется пробка.
   А для тех, кто хочет - пустынная улица. Разве что в полчаса раз пройдет
пустой автобус. Пусть нетерпеливые скучают,  пусть  бегут  к  телевизорам,
пусть те, кто думает, что так было всегда, пусть те, кто считает:  что  за
жизнь была у вас там тогда? - пусть эти уходят.  А  останутся  влюбленные,
непризнанные   поэты,   мучающиеся   бессонницей,   покинутые,    желающие
протанцевать под звездами, промокнуть  под  теплым  ночным  дождем.  Пусть
выйдут те, кому неуютно дома, кому не  с  кем  поговорить,  некому  излить
душу, кого никто не хочет поцеловать. Идите! Все  может  случиться  в  эту
теплую августовскую ночь.
   Так было...
   Пожалуй, еще рано. Не  беда.  Я  начну  с  Университетской  рощи.  Это,
наверное, самое  красивое  место  в  Усть-Манске.  Фонари  выхватывают  из
темноты кусты давно отцветшей сирени, ветви деревьев и даже целые деревья.
И очень странен зеленый цвет листьев. Он и зелен, и в то же время  слепяще
бел и черен. Сейчас нет полутонов и плавных переходов цвета. Светлый  лист
и тут же за ним, чуть повернутый  под  другим  углом,  черный,  отливающий
глянцем. Конусы  света  сейчас  сами  кажутся  фантастическими  деревьями,
безмолвными, загадочными,  пирамидальными,  каких  здесь  не  может  быть.
Решетка рощи. Вход. Хорошо, что здесь нет ворот.  Вход  свободен  в  любое
время суток. Я не знаю, сколько видов деревьев и кустов  в  этом  чудесном
уголке. Когда-то слышал или  читал,  но  уже  забыл.  Да  и  неважно  это.
Некоторые из них наши, сибирские, а названия других  я  бы,  наверное,  не
смог выговорить.
   По-прежнему течет на  границе  Университета  и  медицинского  института
Поганка, ручеек сточных вод. Его уже много лет не могут заделать в  трубу.
Периодически развивают бешеную  деятельность,  разворачивают  все  вокруг,
копают, прокладывают траншеи, кладут  трубы,  заваливают  все  землей.  Но
Поганка снова и снова выходит на поверхность, размывает почву под  опорами
решетки, разливается теперь уже широко и привольно, губит ценные и  редкие
породы деревьев,  которых,  возможно,  уже  нет  нигде  больше  в  Сибири.
Кренятся  и  падают  каменные  столбы,  на   которых   крепится   решетка.
Общественность  города  начинает  кампанию  за  спасение  рощи.  Пишут   и
произносят речи. Но усмирить этот  грязный  ручеек  невозможно.  Енисей  и
Ангара подчинились человеческой воле (впрочем, может быть, и напрасно),  а
вот Поганка - нет. Боролись с ней и раньше, но не так ретиво и решительно,
с меньшим все же ущербом для растительности.
   Но что бы там ни было, Университетская роща прекрасна.
   Я иду по тропинкам, и уже песок скрипит  под  ногами.  Как  все  пахнет
вокруг! Какой сложный узор запахов! Тишина. И звуки где-то  далеко-далеко,
но они не разрушают тишину, а лишь оттеняют  ее,  подчеркивают.  И  что-то
творится с моей душой. Это и тревога, и печаль, и  ожидание.  Не  спугнуть
это настроение. Печаль - самое информационное состояние человека. Грусть и
печаль. Сейчас все и рождается. То настроение, с которым я бродил когда-то
здесь. Конечно, я был более уверен в себе, потому что ни черта не понимал.
Но и это - драгоценность.  Я  иногда  останавливаюсь  и  прислушиваюсь.  Я
ничего не хочу услышать специально. Это получится само собой. Я даже и  не
прислушиваюсь, разве  что  к  себе.  Кто-то  идет  мне  навстречу,  кто-то
удаляется, кто-то стоит, один, и  непонятно,  ждет  ли  он  кого  или  уже
расстался. И звезды над головой, и тишина, напоенная  шорохами,  дыханием,
запахами, ожиданием, которое никогда не разрешится.
   Все так, как было когда-то. Только люди другие.
   Я хочу только одного, чтобы они почувствовали мое настроение,  и  тогда
они перенесутся в другой мир, не оставляя своего.
   Фонари меняют свою форму, они даже возникают  в  других  местах,  да  и
немного их здесь... А на месте клумбы возникает  скульптура,  которой  уже
давно нет. И слава богу, что нет.
   А я все брожу по дорожкам и тропинкам. Я никому не мешаю.  А  сердце  в
груди готово разорваться от невыносимого счастья-боли. Счастье-боль. Пусть
почувствуют люди, какой сегодня вечер, какая сегодня ночь! Пусть выйдут из
своих бетонных коробок.
   Они придут. Я знаю. Они уже начинают собираться, сами не  понимая,  что
их так влечет, гонит на улицу. Не все,  конечно...  Но  пусть  -  хотя  бы
некоторые.
   Но ведь была не только грусть. Грусть все чаще и чаще приходит  сейчас.
А тогда она лишь иногда налетала. Было иное, многое, чего  уже  нет  и  не
вернется, потому что город изменился, помолодел и состарился. Он  стал  не
таким сорвиголовой, условности сковывают его, респектабельность, порядок.
   Да и я ведь уже не тот.
   Ах, как здесь танцевали! Прямо на асфальте. Под звездным  небом.  Пошли
на пятачок? Пошли. А на  пятачке  тысячи  полторы  народу.  Кто  в  лыжных
брюках, широких, фланелевых, и куртках с карманами на груди, тогда это еще
было модным, кто в зауженных до предела брюках, это  еще  только  набирало
силу и считалось стильным. Стиль преследовался, не по закону,  конечно,  а
так, в меру умственных  способностей  некоторых  очень  правильных  людей.
Здесь парни в лыжных ботинках и даже  в  кирзовых  сапогах.  А  девушки  в
простеньких платьицах, у некоторых сверху кофточки,  это  на  тот  случай,
если станет прохладнее.
   Да только разве станет прохладнее в такую дивную ночь?
   Не играет на эстраде "группа", не плачет в микрофон солистка. Здесь все
стихийно, все ненарочно, все получается само собой. В одном  конце  играет
аккордеон. Что-то модное, фокстрот "линда", который на вечерах в клубе еще
остерегаются танцевать. Могут ведь и из зала вывести. Но только не  здесь.
В другом конце кто-то бренчит на гитаре, его и слышат и не слышат, но всем
ясно, что это танго, танго! А вот и  "Амурские  волны"  льются  из  баяна.
Здесь  танцуют  со  знакомыми,  однокурсниками  и  совершенно  незнакомыми
людьми. Да здесь и не надо знакомиться, хотя, вообще-то, можно. Здесь даже
не надо говорить "пошли". Здесь  все  ясно  по  глазам,  по  взвинченному,
радостному, легкому настроению. Здесь все понятно. Протянул руку, обнял за
талию и пошел, закружился, понесся в вихре. На мгновение выпустил из  рук,
и уже другая положила  тебе  руку  на  плечо.  Кто-то  кого-то  потерял  и
растерянно ищет в толпе и, может, даже проклинает  себя  за  то,  что  так
неосмотрительно привел подругу на этот пятачок. А вот там танцуют  не  под
аккордеон, а под свою песню. И аккордеон сдается, меняет мелодию, выжимает
из мехов столько звуков, сколько только может. Да и надоело аккордеонисту,
ну, не надоело, а вон с той красавицей бы пройтись. Эй, кто умеет?  Умеют,
здесь все умеют. Поиграй, а? Давай. Ремень с плеча на плечо. И  не  боится
владелец, что сопрут его драгоценный  инструмент.  И  кружится  в  сторону
Московского тракта, переходя из вальса в фокстрот, а потом в танго и  даже
в вальс-бостон, да все с шуточками, с  выкрутасами  разными.  Расступаются
перед ними, хохочут, смеются, хлопают в ладоши. А он уже в другую сторону,
к физико-техническому и дому Ученых. И не устал,  нет,  не  устал,  только
крикнет: давай эту! И гитарист его понимает, и баянист уже идет за ним, на
ходу раздирая мехи. И что-то новое, запретное, уже носится  в  воздухе,  с
ним будут долго бороться, но  потом  все  же  поймут,  что  ничего  в  нем
страшного нет. Не развращает он молодежь. Да и пройдет, сам собой пройдет,
сгинет, исчезнет. Рок... Рок-энд-ролл.  Рок-н-ролл.  Это  еще  потрясение,
невидаль. Даже любители фокстрота "линда" возмущаются. Бесстыдство. Позор.
Стиль! Да и каждый ли сможет  так?  Дернул  партнершу  за  руку,  кажется,
оторвет руку, перекинул через спину? Что делается?!
   Ладно...
   Тут ведь еще что? Тут ведь  рядом  клиники  мединститута  и,  напротив,
родильный дом. Проклинают молодежь больные, которые не  могут  заснуть.  А
роженицы, наверное, не проклинают. Да и больные не все. Прыгал же  раз  из
окна один с загипсованной ногой, предварительно выкинув  костыли.  И  тоже
пытался незнакомо вертеться на одной ноге, отбросив в стороны ненужные ему
в  тот  момент  костыли.  Потом  едва  нашел   их.   Все-таки,   как-никак
государственное имущество. Нянечки прибегут, покричат,  покричат,  а  если
помоложе, то и  сами  сначала  потанцуют,  а  потом  уж  докладывают,  что
студенты их не слушают. Никто не умер  из-за  этой  ночной  вакханалии.  А
дети, по статистике, рождались нормальными и, подрастая, все же были  чуть
веселее других по характеру.
   А я вижу,  как  какой-то  баянист  начинает  играть.  Негромко,  словно
примериваясь. Нет, сейчас здесь нельзя. Пойдем вон туда,  к  общежитию  по
Кирова, 2. Там мешать некому. Общежития, корпуса политехнического, а места
тут не меньше. Пойдем, соглашается он. И компания, с которой он, наверное,
пришел, устремляется к другому "пятачку".  Их  не  один  и  не  два,  этих
"пятачков". Есть и у Лагерного сада, есть и в других местах.
   О, здесь уже ансамбль! Аккордеон, три гитары, три мандолины. Ну, эти-то
все могут, начиная от вариаций на тему "Светит  месяц"  и  кончая  вальсом
"Плач Наполеона".
   Сегодня мне и делать-то почти ничего не приходится.  Настроение.  Да...
настроение.
   Студенты возвращаются к началу семестра. Город осенью молодеет.
   Не всем, конечно, хочется танцевать. Одни идут  в  обнимку  и  даже  не
замечают эту многотысячную толпу. А вот кто-то бочком отходит  в  сторону,
но все еще приплясывает, оглядывается. Тянутся пары и  целые  компании  от
пятачка к пятачку. Тут подхватили баяниста под руки и волокут в  гору.  Да
он и не упирается. Крикнул что-то и заиграл вальс. Один, второй, третий. А
остальные,  значит,  будут  кружиться  от  этого  перекрестка  до   самого
Лагерного сада. По спору. Или просто так.
   Людей много. Идут и  по  тротуарам,  и  по  булыжникам,  сворачивают  в
переулки и улицы, идут и компаниями с песнями и хохотом, идут в  одиночку.
Есть и "поддатые", но эти здесь быстро трезвеют. Да и к чему это? Я  пьян,
пьян. Ни с того ни с сего, без всяких бутылок и стаканов. Нет, не пьян,  я
опьянен.
   А у Лагерного сада раздолье...  Площадь  огромна  и  звонка.  Жаль  вот
только, что и здесь неподалеку клиника. Но эта  все  же  подальше,  чем  у
Московского тракта.
   Ночь дышит, живет и проходит...
   Ух ты! Я ведь чуть было не забыл про дождь. Дождь тогда  был.  Будет  и
сейчас.
   Никто из них и не  заметил,  как  надвинулась  туча.  Тихо  зашелестело
что-то со стороны реки, зашуршало и  обрушилось.  Дождь  плотный,  прямой,
теплый. Крупные  капли  его  взбивают  пузыри  на  асфальте.  Приглушается
музыка. Неужели побегут? Да нет... Только двое держат над  баяном  куртку.
Кто-то стаскивает с себя  уже  промокший  пиджак  и  накидывает  на  плечи
девушке. Но парней в пиджаках здесь мало. Ведь ночь  так  тепла.  Облепили
мокрые платьица фигурки  девушек,  шлепают  по  ногам  широкие  штанины  у
парней. Кто-то все же не выдержал,  побежал  по  лужам.  Но,  впрочем,  им
просто пора в общежитие, и дождь тут ни при чем.
   Дождь короткий, минут на десять. И снова  звезды,  да  такие  огромные,
такие яркие! А что теперь волноваться? Пять минут, и платье  высохнет.  Но
зато откуда-то ударяют запахи. Чистым и благоуханным пахнет после дождя.
   Я еще брожу. К роще, к Лагерному. Сам Лагерный сад -  не  мой  участок.
Это так, для порядка. Мне уже ничего не нужно делать.
   Светает. Пятачки рассыпаются.  Но  человек  пятьдесят  возле  Лагерного
продолжают танцевать.  А  у  аккордеониста  сводит  пальцы,  и  он  иногда
ошибается. Да только его уже все равно не слушают.
   Вот и кончается моя работа. Потанцевали, погорланили  песни,  побродили
по тихим и зеленым улицам и садам.
   И всю ночь шли по улицам  машины,  и  никто  не  нарушал  сон  больных,
рожениц и вполне здоровых людей.
   Разве что дождь... Дождь действительно был. Теплый, тихий и короткий.
   Уже светло. Солнце иногда выглядывает  из-за  коробок  бетонных  домов.
Прохожих еще мало. Я иду домой.
   А что же мне вспомнить  на  следующую  ночь?  Вообще-то  я  никогда  не
задумываюсь над этим. Настроение должно само  все  подсказать.  Но  сейчас
хочется чего-то особенного. Гуляния, что ли? От Лагерного  сада  до  речки
Ушайки.
   Ведь были же такие. Были! Начинались еще в  апреле  и  продолжались  до
самой осени. И никто их  специально  не  организовывал.  Никто  никого  не
заставлял, не принуждал, не  уговаривал.  На  улицы  Тимирязева  и  Ленина
вываливал весь город. Ходили, танцевали и пели. Кто что хотел. Вот  только
что  делать  с  транспортом?  Оборвать  где-нибудь  тролли?  Или   вскрыть
канализацию за деревянным мостом? Теперь-то на его месте бетонный. Нет.  А
как же пассажиры, рвущиеся с вокзала на Каштак? Что же придумать?
   Что-нибудь придумаю.
   Вот я и дома.
   Жена уже встала.
   - Все нормально? - спрашивает она.
   - Все нормально, - отвечаю я.
   - Устал?
   - Да нет. Не устал я нисколько.
   Она подходит ко мне и долго смотрит в лицо. Не в глаза, а в лицо.
   - Стареешь ты. Вот еще морщинка появилась.
   Чего это я старею? Ну, не без этого.  И  морщинки,  конечно,  есть.  Да
только это еще не старость.
   О,  милая,  да  ты,  кажется,  сама  провела   ночь   без   сна.   Тоже
путешествовала?
   - Вспоминала, - говорит она, угадав мой вопрос. - Накатилось что-то. Не
уснуть... Да. Унеси сегодня туфли в Дом быта. Каблуки твоя дочь  сбила  на
булыжниках.
   - На каких булыжниках? - удивляюсь я.
   - На  самых  обыкновенных.  Пришла  под  утро,  туфли  в  руках.  Возле
политехнического сбила на булыжниках.  Они,  видите  ли,  вальсировали  от
Университетской рощи до Лагерного сада.
   - Ладно. Отнесу.
   Уже давным-давно  булыжную  мостовую  по  проспекту  Тимирязева  залили
асфальтом.
   - Пей кофе, - говорит жена. - И все же, сколько у тебя морщинок от этой
работы.
   Это не от работы. Тут другое. Мы взрослеем, стараясь заглянуть  в  свое
будущее. Мы стареем, потому что  все  чаще  и  чаще  возвращаемся  в  свое
прошлое...
   Но вслух я ничего не говорю.
   Да она и сама это знает...



   9. СЕНТЯБРЬ

   Каждый год в конце сентября я беру отпуск.  Меня  не  влечет  бархатный
сезон на юге, я остаюсь в городе.
   Рано утром я выхожу из дому  и  спешу  в  лес.  Что  тянет  меня  туда?
Затихает шум машин и перезвон трамваев. Город остается  позади.  И  вот  я
среди берез. Они стоят наполовину голые, и ветер ежесекундно срывает с них
трепетные живые листочки, которые, описывая замысловатые траектории, мягко
падают на землю. Ласковый золотой дождь, золотая земля, золотое  солнце  и
воздух. И лишь стройные молнии белых, как снег, стволов берез.
   Я не останавливаюсь, я иду дальше, я почти бегу, спускаюсь в Бабий лог.
Ноги пружинят по болотистой почве, я  продираюсь  сквозь  кусты.  Они  еще
совсем  зеленые.  Грязноватый,  замусоренный  ручей.   Домики   владельцев
мичуринских участков на другом  берегу,  огороженные  колючей  проволокой.
Мимо, мимо. К реки. Я скатываюсь  с  бугра,  подхожу  к  реке,  зачерпываю
пригоршню воды. Рыбаки в резиновых сапогах, стоящие чуть ли не по  пояс  в
воде, косо смотрят на меня. Я могу распугать рыбу. Тишина  кругом.  Только
чуть слышный шепот реки, да далекий  гудок  теплохода,  да  мягкий  шелест
ветра в ветвях берез.
   Пусть не волнуются рыбаки.  Я  ухожу.  Пожухлый  Потапов  луг  остается
позади с пустой теперь лодочной станцией, с грибками, под которыми  сейчас
скрываются от солнца  только  их  собственные  тени.  Закрытые  пионерские
лагеря и случайная дворняга, которая все еще живет здесь, хотя дети  давно
в городе. Огромные лапы кедров, которых не страшит скорый приход зимы.
   Кедровый бор выводит меня  к  Басандайке.  За  лето  она  почти  совсем
обмелела, и я перехожу  ее  вброд.  Я  с  удивлением  смотрю  на  странное
смешение красок: золота и густой зелени, белых полос и могучих  коричневых
стволов. Они стоят вперемежку.  Березы  и  кедры.  Как  юноши  и  девушки,
приготовившиеся к танцу. Но я лишь на мгновение могу задержаться здесь.  Я
лезу в гору. Здесь снова пионерские лагеря. Асфальтированная  дорожка  над
обрывом. Людей нет. Молчание. Говорит только лес.  Вперед,  вперед.  Через

Предыдущая Части Следующая


Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

Русская фантастика >> Книжная полка | Премии | Новости (Oldnews Курьер) | Писатели | Фэндом | Голосования | Календарь | Ссылки | Фотографии | Форумы | Рисунки | Интервью | XIX | Журналы => Если | Звездная Дорога | Книжное обозрение Конференции => Интерпресскон (Премия) | Звездный мост | Странник

Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг