Русская фантастика / Книжная полка WIN | KOI | DOS | LAT
Предыдущая                         Части                         Следующая
нечаянно положил пистолет на стол. Отойдя к окну, где стоял Кристапович  -
Михаил передвинулся, перекрывая видимость на машину, - Фред сухо сказал:
     - Ну что ж, одевайтесь.
     Мишка увидел, как при этом Фред сжал в кармане пальто  пистолет,  как
напряглись  кулаки  и  в   карманах   остальных.   Но   вмешательства   не
потребовалось.
     Человек встал, бритая голова двигалась  на  вдруг  ставшей  тонкой  в
распахнутом вороте рубашки шее, глаза ползли  в  стороны,  рука  легла  на
скатерть, дернулась - и в  следующее  мгновение  негромкий  хлопок  слегка
сотряс воздух этой комнаты, где каждая дощечка паркета была знакома  Мишке
до последней трещинки, где,  может,  и  до  сих  пор  валялся  за  диваном
оловянный солдатик в буденовке с облезлой звездой...
     Когда они выходили, человека в подъезде уже не было.
     - Боятся смотреть, как начальство за жопу берут, - сказал  Фред.  Это
были последние слова, которые Кристапович от него услышал.
     Возле "опеля"  стоял  Колька.  Фред  покосился  на  него  недовольно,
Самохвалов ответил на взгляд:
     - Долго вы очень, я уже психовать стал, хотел сам идти...
     Двое бандитов уже сидели в машине, Фред хмуро  полез  за  непривычную
баранку. Мишка с Колькой вдоль стены уходили к малолитражке, навстречу, не
слишком торопясь, но и не мешкая, шел мэтр.
     - Где остановимся для беседы? - спросил он на ходу.
     - Мы покажем, - так же, не замедляя шага, ответил Михаил,  -  поедете
за нами, встанем, где поспокойнее...
     Словно и не было суток  -  снова  поблескивало  мокрое  шоссе,  снова
взревывал мотор на подъемах,  только  мощный  "опель"  теперь  шел  сзади,
раздраженно рыча на малых оборотах, а Мишка  горбился  за  рулем  паршивой
блатной тарахтелки... Повернули на Дмитров -  мост  должен  был  появиться
километра через полтора. Кристапович прижал газ  так  -  казалось,  сейчас
проломится пол бедной машинешки. "Опель" шел сзади как привязанный - вроде
бы опасаться мэтру  было  нечего,  наволочка  лежала,  небось  у  него  на
коленях, но держались на  всякий  случай  к  Мишке  поближе  -  опасались,
видимо, сами не понимания, чего, и из-за этого  еще  больше  опасались,  и
Фред все ближе прижимался высоким домиком хромированного опелевского  носа
к обшарпанному задку с давно  снятым  запасным  колесом  -  может,  просто
прощался со своим верным "кимом"...
     Мост возник в тумане сразу. Мишка, напрягшись,  всей  силой  придавил
тормоз,  сосчитал   "ноль-раз",   отпустил   тормоз   и   резко   газанул,
малолитражка, на полсекунды застыв перед вылупленными  Фредовыми  глазами,
прыгнула вперед, и сразу за мостом  Михаил  развернул  ее  поперек  долги.
"Опель" дергался, было видно страшное лицо мэтра за стеклом, а  Мишка  уже
пер им навстречу, парализуя своим явным безумием, стараясь держать правыми
колесами обочину, чтобы успеть вильнуть, если  Фред  не  успеет,  но  Фред
успел, кривя распахнутый в неслышном крике рот, крутнул баранку, и тяжелое
черное тело, проломив ограду, длинным как бы прыжком ушло в мутную воду  -
и снова будто прошлая ночь надвинулась на Мишку.
     - Ни машины, ни монеты, - сказала сзади Файка.  Мишка  молча  вытащил
из-под ног чемодан-балетку, бросил назад - услышал, как  замок  щелкнул  и
посыпались бумажные пачки, и  одна  сторублевка  голубем  перепорхнула  на
правое переднее сиденье. Колька кашлянул, поперхнулся,  зашелся  хрипом  и
матом. От воды шел туман.
     -  Провалились-таки  тормоза,  -  хрипел  Колька  сквозь  кашель,   -
провалились, мать их в дых, ну, Мишка, Капитан Немо! И денежки взял...
     - А я их и не отдавал, вы забыли, дураки, - сказал Мишка.  Он  сидел,
опираясь на руль, его опять познабливало и тошнило, косое зеркало, рога  и
кожаный сундук в прихожей плыли к нему в тумане, поднимающемся от воды...
     И ни он, ни Колька не увидели ползущего  от  берега  Фреда  с  мокрой
головой, по которой кровь текла, смешиваясь с какой-то  речной  грязью,  и
лишь когда  разлетелось  заднее  стекло  малолитражки,  они  оглянулись  и
увидели сразу все - ткнувшегося без сил в берег  уже  мертвого  стилягу  с
проломленным черепом  и  сползающую  по  заднему  сиденью,  отвалившись  в
сторону от Кольки, красавицу-татарку с уже остановившимися синими глазами,
все больше скрывающимися под неудержимо льющейся из-под коротких  завитков
кровью...


     Потом  была  зима.  Кристапович  жил  у  Кольки,  на  стройку   ездил
электричкой. В феврале поехали на Бауманскую, купили "победу" на  Колькино
имя. А весной кое-что всплыло на подмосковных реках, да той  весной  много
чего всплыло, а еще больше - летом... К сентябрю же Колька  женился  -  на
какой-то штукатурше из Ярославля, ремонтировавшей министерство, которое он
по-прежнему охранял.
     И Кристаповичу пришлось всерьез подумать о жилье  -  тем  более,  что
летом умерла Нинка - за каких-то  два  месяца  сожрал  ее  рак  -  женское
что-то, вроде.



                       3. ВАМ ОТКАЗАНО ОКОНЧАТЕЛЬНО

     Вечерами он сидел на своем низком  балконе  -  малогабаритный  второй
этаж, -  прислушиваясь  к  надвигающемуся  приступу.  По  старому  рецепту
закуривал папиросу с астматолом - где-то по своим хитрым каналам  доставал
Колька - хрипел, успокаивался, рассматривал скрывающийся в  сизом  воздухе
свой двор, даже не двор, а так, проезд между хрущевским пятиэтажками. Сняв
очки, чтобы лучше видеть вдаль, наблюдал за одной соседкой, из примыкающей
к его дому девятиэтажной башни. Крупная, очкастая, плохо  и  невнимательно
одетая, в кривоватых туфлях на  огромных  ступнях,  она  была  удивительно
похожа на его мать, и он вспоминал ледяные довоенные зимы, проклятые годы,
и письмо соседки из эвакуации, которое он  прочел  на  переформировании  в
Троицке. "Мамаша ваша умерла сыпняком... аттестат нигде не нашли, так  что
извините... с приветом из города Алма-Ата, что означает "отец яблок"...
     Отец яблок, думал он. Наш мудрый, великий,  самый  человечный,  самый
усатый отец яблок, думал он.
     Раз в неделю приезжал Колька - в важной шапке, в  дубленой  шубе,  на
совершенно уже ни в  какие  представления  не  вписывающемся  животе  шуба
натягивалась неприлично.  Колька  долго  пыхтел  внизу,  снимая  щетки  со
стеклоочистителей   "жигуля",   потом   с   трудом   задирал   голову   на
апоплексической шее, смотрел на балкон, часто мигая. "Давай, поднимайся, -
хрипел астматик,  выбираясь  из  старого,  навеки  помещенного  на  балкон
кресла, - давай, жиртрест..." Шел открывать дверь, волоча за собой  рваный
клетчатый плед - подарок еще  к  пятидесятилетию  от  тогдашней  очередной
Колькиной жены. Нынешняя, в крашеной  копне  сухих  волос  над  совершенно
белым, мучного цвета лицом, с широкой спиной  и  низкими  ногами,  шла  на
кухню, сразу принималась мыть тарелки и  готовить  еду  -  была  она,  при
внешности самой злобной из торговок,  бабой  доброй  и  Кольке  невероятно
преданной  -  последняя,  видать.  Выпивали  немного,  Колька  с  большими
подробностями  рассказывал  о  делах  в  тресте  -  хотя  служил  он   там
начальником АХО, но  все  трудности  в  строительстве  принимал  близко  к
сердцу.   "Это   друг,   -   думал    старик,    дыша    какой-то    новой
противоастматической гадостью, - это друг, и  он  может  быть  и  таким  -
любым..."  Потом  Колька  начинал  клевать  носом,  жена  укладывала   его
подремать на часок, потом они уезжали - Колька,  неделикатно  разбуженный,
ничего не понимал, хлопал белыми ресницами, жевал  кофейное  зерно,  долго
искал ключ от машины...
     Гораздо реже заходил Сережа Горенштейн -  один  из  новых  приятелей.
Познакомились еще тогда, в шестьдесят  девятом,  в  той  шумной  и  полной
глупых надежд очереди... Для Сережки она стала первой - он некоторое время
еще пошумел, и в калининской приемной, и на  Пушкинской,  и  вывозили  его
однажды на милицейском автобусе за сорок километров ночью - пока, наконец,
не сник, не притих,  умеренно  приторговывая  своими  поделками,  довольно
популярными в дипкорпусе. Что-то там такое,  недостаточно  выдержанное  он
ваял,  что-то  малевал,  про   какие-то   выставки   бубнил   в   каких-то
пчеловодствах - старик этим  не  интересовался,  детство  все  это,  милое
детство... Сам он, получив отказ, дергаться не  стал,  стал  думать  -  но
подоспела болезнь, и думать стало бессмысленно,  нужно  было  доживать  на
пенсию по инвалидности и зарплату сторожа  соседней  платной  автостоянки,
потом - только на пенсию... "Им повезло, - думал астматик, -  у  меня  под
ногой оказалась банановая корка... Если бы не астма, мы бы еще посмотрели,
кто кого - у этой уважаемой конторы с Кристаповичем бывало много хлопот, и
не всегда в их пользу. Им повезло, - думал он, - им  придется  возиться  с
похоронами..."  Мысли  были  нелепые,  он  сам  отлично  понимал,  что   с
похоронами будет возиться Колька  или  собес,  но  ему  было  лень  думать
умно...
     С Сережей подружились после того,, как обнаружилось, что  Кристапович
отлично помнит его еще по коктейль-холловским  временам  -  разносторонний
Сережа играл там на рояле. Кристаповичу был симпатичен  этот  лихой,  явно
неглупый и добрый еврей, весь в  седых  кудрях,  сильно  хромой  красавец,
непременный человек всюду, где шла эта нынешняя странная московская  жизнь
- на каких-то ночных концертах  нового,  не  похожем  на  джаз  джаза,  на
вернисажах  в  обычных  квартирах  где-нибудь  у   черта   на   рогах,   в
новостройках,  на  приемах  у  дипломатов,  куда  приглашали  со  смыслом,
которого Кристапович никак не мог понять...
     - Многое изменилось  в  семидесятые,  -  говорил  Сережа,  вытаскивая
бутылку коньяка из джинсов, мудаковатых этих штанов, к которым старик  так
и не притерпелся. - Многое изменилось, и контора - уже не та контора...
     - Контора - это всегда контора,  -  говорил  Кристапович.  -  Честное
слово, Сережа, вы ошибаетесь... Если бы вы были правы, и это была  бы  уже
не та контора, мы бы не здесь сейчас с вами выпивали, а там...  Где-нибудь
на Майорке...
     И однажды Горенштейн сказал:
     - Вы были правы, Миша...  Я  понял  -  здесь  нужно  по-другому...  И
кажется, теперь есть случай... Мне нужен именно ваш совет...
     - Почему именно мой?  -  поинтересовался  Кристапович,  хотя  он  уже
догадывался, почему.
     - Вы мне кое-что рассказывали о той вашей жизни... На войне  и  после
войны... О вашем принципе ударом на удар... - сказал Сережа. - Если вы  не
придумаете, что сделать в этом случае, никто не придумает.
     - Я придумаю, - пообещал Кристапович.
     Он и действительно придумал.


     ...Елена Валентиновна провела  август  на  юге,  а  в  первых  числах
сентября ехала с Курского  домой  -  по  обыкновению,  с  одним  клетчатым
чемоданишкой на молнии и никуда  не  влезающими  ластами.  Отпуск  удался,
плавала  она,  как  всегда,  часами,  вызывая  неодобрительное   удивление
курортных дам отсутствием  -  почти  полным  -  нарядов,  живота,  дамских
интересов, наличием очков и отличным кролем. Местные молодые люди - не те,
которые проводили дни, рыская в изумительных плавках по пляжам  санаториев
и поражая приезжих водобоязнью и буйной растительностью, а вечера  сидя  в
машинах с открытыми в сторону тротуара дверцами, выставив  наружу  ноги  в
спортивной обуви и руки в затейливых  часах,  -  а  те,  что  днем  делали
какую-то необходимую даже в этой местности работу, а под вечер приходили к
морю и сразу выныривали метров за  десять...  Эти  прекрасно  сложенные  и
молчаливые юноши, явно побаивающиеся  женщин,  и  особенно  блондинок,  ее
почему-то  отличали,  звали  играть  в  волейбол,  и  Елена   Валентиновна
старалась принимать пальцами, иногда забывая даже беречь очки...
     Один из этих смуглых атлетов, механик с местной ТЭЦ, разрядник,  едва
ли не по всем существующим видам, причем не на словах, как водится  в  тех
краях,  а,  судя  по  плаванию  и  волейболу,  и,  правда,   первоклассный
спортсмен, вскоре начал приходить на этот, числящийся закрытым, пляж  чаще
других. Они плавали вместе, он выныривал то справа, то слева, вода стекала
с его сверкающих, как котиковый мех, коротко стриженных  волос,  он  молча
улыбался ей, вода затекала за его плотно стиснутые зубы, каких она  прежде
в жизни не видела, вода сверкала на его ресницах, более  всего  подходящих
томной девушке, а не восьмидесятикилограммовому грузину, вода  поднималась
к горизонту зеленым горбом, над которым едва возвышалась зубчатая черточка
пограничного катера, и  вода  уходила  назад,  к  пляжу,  косыми  отлогими
волнами, неся редкие головы робких санаторных пловцов,  зеркально  отражая
солнце, и в  этом  блеске  слабо  вырисовывался  исполосованный  балконами
корпус и чье-то яркое полотенце рвалось с чьего-то шезлонга в небо - и  он
снова нырял, не гася улыбку и так и не  разжав  хотя  бы  в  едином  слове
изумительных зубов.
     За два дня до отъезда она привела его к себе в номер.
     Соседка уже улетела в свой Харьков, заезд  бесповоротно  кончался,  а
новый еще не начался - она  была  одна.  Он  пришел  в  белой  рубашке  и,
конечно, в нескладных местных джинсах. И только  теперь,  в  темноте,  она
заметила, что глаза у него светлые, очень светло-серые  глаза,  совсем  не
здешнего, масличного цвета... Среди ночи на него напал кашель, он давился,
зажимая рот подушкой и испуганно косясь на тонкие казенные стены. Он всего
боялся, и его испуг едва не помешал всему - а она изумлялась  его  светлым
глазам, своей ловкости и настойчивости и  вообще  всему  -  механик,  Боже
мой...
     Дато проводил ее до вокзала,  а  к  поезду  почему-то  не  подошел  -
повернулся, перебежал площадь, зажимая в руке адрес и телефон, и вскочил в
раскаченный вонючий автобус, отходящий в селение, откуда он  был  родом  -
она не смогла отговорить его от сообщения матери. Ночью,  в  темном  купе,
измученная прокисшим поездным воздухом  и  собственной  трудно  поправимой
глупостью, она расплакалась, яростно утираясь отвратительной даже на ощупь
простыней.
     В нижней квартире она забрала кипу газет, какие-то счета и  переводы,
письма дочери из спортлагеря,  таксика  Сомса,  плачущего  от  счастья,  и
поднялась к себе. На всем лежала сиреневая пыль. Впереди был  год  работы,
по утрам девочки в  ОНТИ  будут  жаловаться  на  мужей,  кое-что  описывая
шепотом, будет невыносимый, темный и дождливый декабрь, и дай  Бог  дожить
до лыжной погоды... Сомс то прыгал, то ползал на животе, стонал и припадал
к коленям. Из пачки газет выпало странное  письмо  -  конверт  с  цветными
косыми полосками по  краю,  ее  адрес  и  имя  были  надписаны  латиницей.
Обратный адрес с трудом разыскала на обороте - письмо было из  Милана.  От
начала и до конца было написано, как и следовало  ожидать,  по-итальянски.
Надо же, не по-немецки и не по-английски, что  она  с  ним  будет  делать?
Подпись была  разборчива,  но  совершенно  незнакома.  "Попрошу  завтра  в
отделе...  Стеллу  попрошу,  она  приличная  девка...   пусть   прочтет...
непонятно, кто это мне может писать из Милана... может, по книжной ярмарке
какой-нибудь  случайный  знакомый...  но  я,  вроде,  никому   адреса   не
давала..." Елена Валентиновна была озадачена, но в меру  -  бывали  у  нее
знакомые в  том  загробном  мире,  время  от  времени  она  прирабатывала,
переводя на каких-то  конгрессах  и  симпозиумах,  ярмарках  и  выставках,
работа  эта  была  не  слишком  приятная  -  хамство  с   одной   стороны,
безразличное презрение, как к муравьям, - с другой... Но деньги  постоянно
были нужны, отказываться не приходилось, более  того  -  за  такую  работу
боролись, и давала ей эти наряды та же Стелла, муж которой  чем-то  эдаким
занимался не то во Внешторге, не то в МИДе,  не  то  еще  где-то...  Но  в
Италии у нее, кажется, никаких знакомых не было и  быть  не  могло,  с  ее
основным немецким и вторым английским. Впрочем, черт  их  знает,  где  они
там, в своем мире сказок живут.
     И она, спрятав письмо в сумку, принялась разбирать чемодан,  стирать,
вытирать пыль - хотя бы в кухне для начала...
     Стелла была на больничном и вышла только  через  неделю.  Письмо  они
прочли в обед, и у Елены Валентиновны сразу как начало звенеть  в  голове,
так и звенело, пока отпрашивалась, ехала домой, поднималась в  лифте.  Все
ее недоумения, опасения и догадки, связанные с  письмом,  отлетели  и  уже
успели мгновенно забыться - то, что шепотом прочла пораженная до  заикания
Стелла, не имело, не могло иметь ничего общего с нею, с ее жизнью. И,  тем
не менее это было, было написано простым итальянском языком  и  нисколько,
ни капельки не было похоже на шутку! Жизнь едва заметно покачнулась,  и  в
голове Елены Валентиновны все звенело, звенело...
     Она открыла дверь и в комнате, прямо напротив, увидела в кресле Дато.
Он сидел, глубоко откинувшись и разбросав нот в тех же наивных  штанах.  В
животе его, чуть выше кустарной медной пуговицы, торчала наборная рукоятка
ножа. Кровь уже потемнела на той  же  белой  рубашке.  Елена  Валентиновна
закричала без голоса и упала на пол в прихожей. Из-под дивана  тихо  завыл
Сомс.  В  открытую  дверь  протиснулся  человек,  перешагнул  через  Елену
Валентиновну, захлопнул дверь, прошел в комнату, сел  на  диван,  закурил.
Сомс оборвал вой и зарычал.  "Но,  собачка,  -  сказал  человек,  -  тихо,
слушай..."

Предыдущая Части Следующая


Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

Русская фантастика >> Книжная полка | Премии | Новости (Oldnews Курьер) | Писатели | Фэндом | Голосования | Календарь | Ссылки | Фотографии | Форумы | Рисунки | Интервью | XIX | Журналы => Если | Звездная Дорога | Книжное обозрение Конференции => Интерпресскон (Премия) | Звездный мост | Странник

Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг