Русская фантастика / Книжная полка WIN | KOI | DOS | LAT
Предыдущая                         Части                         Следующая
как, однако же, было ему приятно, когда около семьдесят пятого года принесли
ему экземпляр  изданных  в  Тбилиси  воспоминаний полковника  Джанелидзе,  и
оказалось,  что  там слово в слово повторен  весь его рассказ о событиях  на
Курской  дуге, где, как выяснилось, они вместе с полковником, оба  тогда еще
майоры,  воевали  плечом к  плечу. Маршал всплакнул  и пожелал увидеть друга
своей фронтовой  юности, но  тот, как сообщили, умер после банкета по случаю
выхода мемуаров. Хотел и сам Дуликов мемуары написать,  но как-то времени не
было. И неприятно было то, что главный недруг свои уже не только написал, но
и фильм по ним снял. Не хотелось ничего за ним повторять.
     Джанелидзе, кстати, рассказывал о том, как и  он, и  Дуликов  по  многу
дней не покидали танка, спали в нем  и жили. И привыкли,  удобно  стало,  не
хотели из танка вылезать, только под Харьковом покинули  свой родной Т-34, и
разбросал  их  ветер  военных  перепутий.  Маршалу  это  очень  понравилось,
приказал он  перевезти на  свои огромные истринские  угодья танк получше  из
числа  списанных,  да  такой,  чтобы  на  самом  деле дошел  до  Берлина,  -
познаменитее  танк, у  которого имя есть. Велел  отделать его изнутри темным
деревом,  поставить  бар и  кондиционер,  - как-то раз, теплой летней ночью,
отпустив охрану, залез  в этот самый  танк и так славно отоспался, что утром
даже прослезился и выпил стопку военной тархунной, вспоминая верного боевого
соратника, подлинного сына  Советской  Грузии,  с которым плечом к плечу шел
столько долгих лет по  дорогам  Великой  Отечественной. Повторял потом  этот
опыт не единожды, спалось в  танке всегда отлично, - а в  другом танке, тоже
списанном,  который  на  задворках  танковой академии в Москве  стоял,  тоже
спалось ему неплохо, хотя  удобств там,  понятно, было меньше. А когда погиб
Фадеюшка, спанье в танке стало для маршала  обычным  элементом жизни, частью
его повседневного распорядка. Кое-кто  об этом знал, но никто не злословил и
не  хихикал:  из черт  маршала, выковавшихся в горниле военных лет, привычка
спать в танке была, понятно, самой безобидной.
     В жизни Ивисталу  часто везло, - начиная с того, что  в двадцать шестом
году  догадались почепские родители дать ему редчайшее имя,  немало, кстати,
помогшее   на   первых   порах   военной   карьеры.   Когда  же   пришли  те
недолговременные  годы, в  которые  такое имя могло и повредить,  он был уже
генералом  и  на  такие  мелочи  мог  позволить  себе  наплевать  с  высокой
колокольни, - ну, а потом и вовсе наши  снова к власти  пришли.  И погоны, и
ордена - очень хорошо все в жизни получалось. И несчастный  пятьдесят шестой
год остался  для него навсегда не годом горечи, - а  ведь прочие  сталинские
соколы и по сей день терпеть не могут саму  цифру "56"! - а годом величайшей
в его  жизни  радости:  родился  в этом году у  красивой жены  Ивистала  его
единственный сын Фадей. Красивая  жена, правда,  погибла  тремя годами позже
вместе с  полным самолетом  других  знаменитых конькобежек,  но сын Фадеюшка
остался, рос на славу отцу и  на гордость. Ничего не жалел Ивистал для сына,
особенно  же  не жалел  казенных денег,  - он,  человек  военный, знал,  что
средства, когда они в руках у тебя,  вообще  тяжкий грех экономить.  И когда
захотел мальчик, которому только-только девятнадцать стукнуло, - совсем  как
его папе, когда тот так удачно под власовца подвернулся, - захотел мальчик в
Африку съездить, поохотиться на  слонов, носорогов,  крокодилов, бегемотов и
тигров, - не отказал ему отец, а поручил своему самому доверенному человеку,
подполковнику Чунину,  организовать мальчику все,  чего  душа пожелает. Даже
когда подполковник, наведя справки,  узнал, что в Африке тигров  нет - и тут
не поскупился маршал, выделил средства на завоз в Кению эту самую нескольких
наших  наилучших  отечественных  уссурийских  тигров  -  раз   уж  они  там,
капиталисты, своих хищнически поистребляли. И валюту нечего зря  переводить:
отличные у  нас  нашлись  тигры,  а  валюта  на другое  нужна,  вон  сколько
бронзы-то с аукционов идет. А мальчик пусть в свое удовольствие  поохотится,
раз в жизни молодость бывает, вот как.
     Лучше  бы  уж пожадничал. Всего двенадцать  дней спустя,  обогнав  даже
словно бы  завывающую  аэрограмму, данную обезумевшим от  страха  Чуниным, с
неба  свалились  конченые  люди  - охрана  Фадея, принесли,  ехидны, весть о
безвременной кончине Фадея  Ивисталовича,  да  еще с подлыми  подробностями:
мол, затоптал мальчика разъяренный носорог. Самого Чунина никто с тех пор не
видел, буквально через пять  минут после смерти мальчика он бежал на джипе в
сторону суданской границы, и, сколько ни  разыскивали предателя, даже следов
его найти не удалось. Так, был слух, что через Малави переправился он в ЮАР,
но там  иди  проверь. Маршал, узнав  о  смерти сына, опустился  в  кресло  и
просидел  в  нем  сутки,  не  вставая и  ни  на что не  реагируя, потом снял
телефонную трубку и отдал полтора десятка однозначных приказаний, из которых
подчиненные  уяснили  только то,  что  рассудок  маршала  цел, но вряд  ли с
Ивисталом  Дуликовым  еще  когда-нибудь  удастся  поговорить  о  футболе,  о
выпивке, о бабах. Он,  пожалуй, даже не стал  бы карать загубившую  мальчика
охрану, не вернешь  ведь  Фадеюшку, а  преданных дурней не так уж много,  на
каждого  не  наорешься,  - но  на  свою  беду дурни  привезли самое  главное
вещественное доказательство: узкую  пленку,  на  которую удалось им  заснять
гибель того, кого охраняли. После такой новости охрана пошла под трибунал  и
сгинула, а пленку Ивистал затребовал к себе и никогда больше  о ней на людях
не вспоминал.  А сам ежевечерне садился в кинозальце  огромной и пустой дачи
под Истрой и смотрел эту пленку три-четыре раза, - вот уже больше  пяти лет.
Даже научился  проектором пользоваться без посторонней  помощи. Собственными
глазами убедился маршал в  преступности охраны, в том, что никакие  носороги
сына  не затаптывали, а лягнула  его  молодая подлая  зебра, на  которую он,
видимо,  прохладившись  граммов на восемьсот, полез  сзади, - кровинушка  от
этого сложился  пополам и влетел головой в ствол дурацкого дерева, отчего  и
умер  пятью минутами  позже,  святой  смертью, не приходя в сознание. Одного
носорога,  впрочем,  кровинушка  в  Африке  подстрелил  влет,   чучело  его,
выполненное в натуральный вес, привезла в самолете преступная охрана; теперь
этот  носорог  стоял  в  боковом  крыле  третьего  этажа  дуликовской  дачи,
разок-другой в месяц Ивистал ходил к нему: маршал знал, что никакие носороги
бы его  сына не  одолели,  - знал  он, что смерть сына  - это цена отцовской
высокой судьбы и  предназначения, та цена, которую следовало уплатить, чтобы
вырвать  из  сердца  все  мелкое и человеческое, встать  на покорном  хребте
дуры-России  и поворотить  ее, зебру послушную и  ублаженную, рукою сильного
вождя, куда ей следует. Пленка изнашивалась, но у Ивистала было много копий.
В саду он поставил  сыну памятник,  близко от  дома: юноша в  каске  целился
военно-охотничьим карабином в каждого, кто шел к нему  по  усыпанной гравием
дорожке. Гравий был с коктебельского пляжа, всякому видно, но даже из дачной
обслуги  никому не сообщалось,  что  ружье  в руках  у  бронзового  Фадея  -
подлинное, дистанционно управляемое,  противотанковое. Впрочем, пользоваться
этим  орудием  расправы  Ивистал пока  не  решался.  Вокруг  памятника  была
устроена  широкая  клумба, за  которой  летом ухаживал  специальный  садовый
мастер. Пять раз  зажигалась эта клумба яркими цветами, -  ко дням рождения,
ко  дням  смерти. Как день рождения - так цвет белый,  голубой  красный. Как
день смерти - черный,  синий и  опять же красный, но тоном потемнее. Ко дням
рождения  -  как  бы пирог  именинный,  ко  дням  смерти  -  как  бы  костер
погребальный,  всесожженческий.  Раньше  ко  дням  рождения  разных   других
родственников  клумбы  выделывали  в  саду,  а  теперь, после  смерти  сына,
оставлена была только эта одна. Только три раза в году  -  радостным цветом,
два раза  - печальным. Как-то  уж  выпало  семье, что  все  пять  праздников
приходились на летнее время.
     Кровинушка! Только  так  называл Ивистал сына  в бесконечном внутреннем
монологе. И  сейчас,  в густеющем зимнем сумраке, снова  плелась та же нить.
Ибо вот  уже  несколько месяцев, как принял Ивистал все важнейшие  решения и
всечасно  просил на  них у сына одобрения.  Ивистал решил:  во-первых, взять
власть в России, во-вторых, жениться. Не просто взять власть, а пожизненно и
прочно,   не  на  час-другой  поджениться  на  первой   попавшейся  бабе,  а
осчастливить ту единственную  женщину, которая могла  ему сгодиться в  таком
положении.  Женщину  эту он  никогда не видел,  и  найти  ее оказалось очень
непросто: лучшие агенты  нюхали ее следы с начала осени, а поймать  никак не
могли; хоть она и безумная, хоть и одержимая, но знала заранее, где ее будут
искать и всегда уходила от погони, просто - видела будущее. О женщине имелся
давний слух,  что  бродит  она по деревням  всей России да будущее и говорит
кому  попало.  Нигде она больше  одной ночи не  ночует,  и  все сбывается, и
хорошее,  и  плохое. Но  в  прошлом году,  как  передавали,  открылась  ей в
грядущем такая махровая антисоветчина, что пришлось принять оную к сведению,
-  стала пророчица  рассказывать всем  и  каждому, что  скоро царь  в России
будет. И  понял  Ивистал,  что  это ему судьба  указует высочайшим  перстом,
понял,  что пора встать  и плечи  расправить. Заодно  уж и наследника нового
завести,  хватит только  о  мертвых  сокрушаться. Жениться надо: конечно, на
этой самой Нинели. А  что? Баба,  говорят, крепкая,  ладная,  тридцать ей  с
небольшим,  хоть и  выглядит  старше от жизни под  открытым небом.  То,  что
татарка, - тоже хорошо, многоплодные они,  татарки, и матери тоже хорошие, и
бабы  ласковые, это Ивистал с военных  лет знал. Но пока что  поймать ее  не
удавалось. А ведь  какие  дети  должны  получиться! Даже, глядишь,  переймут
способность у  матери - будущее говорить. Особенно твердо решил  Ивистал эту
идею  в  жизнь  претворить потому,  что  сам  до  нее  додумался.  Никто  не
советовал.
     Из чуланца, смежного с гардеробной на первом  этаже, в котором принимал
он  своего  шпиона при  Шелковникове,  маршал  вышел  медленно  и  собранно;
проигнорировав  распахнутую  невидимым  лифтером  дверь  освещенной  кабины,
неспешно стал подниматься по парадной мраморной лестнице. Она вела на второй
этаж,  по  капризу  покойной  жены  была  украшена беломраморными  статуями,
вывезенными  из  Дрездена, - их  маршал все у той  же самой русской народной
артистки на живопись  выменял:  девять муз. Четыре  слева,  четыре справа, а
девятая,  эротической  поэзии муза,  Эрато ее название, по  центру лестницы,
лежала  на специальной подставке. Раньше она  там же  стояла, потом  Ивистал
решил, что при ее-то позе и сущности ей  и лежать не  стыдно,  к тому же она
все норовила упасть при  банкетах, - и безропотную музу положили. Вообще и в
доме, и в парке мрамора у Ивистала  было очень много, еще, правда,  и бронзы
тоже,  но и антикварного резного дерева достаточно, именно  дерево  покойная
жена больше всего в статуях любила. Человеком Ивистал был простым, суровым и
даже грубым, а из предметов роскоши  только  и  любил,  что  мрамор, бронзу,
золото  и драгоценности.  В  саду  статуи  на  зиму,  конечно же,  аккуратно
закутывались, - не что-нибудь, все-таки Эрьзю он из третьяковских запасников
чуть ли  не  всего  истребовал,  где его еще возьмешь,  а там  он  без  дела
пылился.  Очень хорошо резное дерево квебрахо смотрелось вдоль дорожек и  по
углам мостиков. Мрамором разжился Ивистал  очень обильно  еще в шестидесятые
годы, с одной стороны,  из Градчан кое-что вывез, но, конечно, и сменял тоже
много, а с другой стороны - подо Львовом одну усадьбу, буржуев Чарторыйских,
раскурочил как следует быть. Ивистал твердо верил, что нет лучшего помещения
капитала, как в мраморную и деревянную скульптуру: крушить ее невыгодно. Так
- обломки одни, а так - глядишь,  миллион, и иди пойми за что. Многое по сей
день  стояло в  кладовке, ждало очередной перестройки. Полагал Ивистал,  что
скоро, после женитьбы, перестройка эта понадобится.
     Поднявшись  по  лестнице,  с  полминуты   постоял  Ивистал  на   пороге
банкетного  зала, он же  столовая. Раньше, когда вся семья жива  была, тут и
обедали, и ужинали. Обедали и ужинали иной раз и после смерти жены. Обедал и
ужинал тут иной раз и сам Ивистал в последние годы, но совсем, совсем редко.
Одиноко ему  было в этой  здоровенной,  дубовыми  панелями обшитой  зале,  с
тяжелыми  люстрами, с дубовыми же креслами, одно  из коих, "тронное", было в
человеческий  рост или  больше,  - хозяйское  кресло маршала.  Когда сын был
маленький, с женой они его, смеясь, на это кресло сажали иной раз. Давно это
было.  В совсем уже  густых сумерках поблескивали в комнате бронза и паркет,
тоже  дубовый,  старый,  наборный,   звездочками,  подлинный  паркет  графов
Шереметьевых  из  их особняка на  Знаменке.  Еще был у маршала репарационный
паркет Чарторыйских, но  он  в дело не пошел, так и лежал в  кладовке: а вот
теперь, тридцать лет спустя, мог и он понадобиться. Ее ведь  в Закарпатье не
один раз видели... Маршал  обвел  глазами залу, мельком  поглядел  в смежные
гостиные - налево в  китайском  духе,  направо  во французском,  в левой  по
стенам птицы разные и тростник, на полу четыре одинаковых нефритовых вазы из
Пхеньяна,  а из  них  стебельки  всякие торчат, крупный  камыш, опиумный мак
топорщится  коробочками;  направо  же   гостиная  штофная,   там  по  стенам
пасторали,  пастушки  всякие с пастушками,  этот...  б...  Буше.  Диваны  да
кресла, удобные, мягкие, ляг да спи. И витраж  в окне. Католический, значит,
религиозный. Тоже из  Львова, репарация.  Вся мебель -  музейная,  на  такую
веревочку вешают, чтоб не садились. У Ивистала на нее,  впрочем, тоже  почти
никто  не  садился. Некому. Неужто  ее  всю  убрать  придется? Снова и снова
надеялся он, что, когда  родит  Нинель десять-двадцать раз, матерью-героиней
станет, тогда, может быть,  начнет пророчествовать не  попусту, а только  по
личной просьбе  мужа,  и  не что  на  ум взбредет,  а что нужно. Тогда  тут,
глядишь, такой детский сад пойдет,  что всю мебель просидят  и переломают  в
один момент. Поскорей бы.
     Маршал помедлил еще немного,  пересек банкетный зал и вышел на веранду,
полукруглую,  зимнюю, застекленную. Это  место  он любил в минуты  душевного
покоя, а сейчас, несмотря на все страшное величие задуманного плана, на душе
у  маршала  был несомненный  покой,  сорваться уже  ничто  не могло,  верные
генералы таманцев, кантемировцев  и  множества других дивизий  готовы были в
любой момент выполнить  любое его приказание; даже предательства генерал  не
боялся, все, ну буквально все, кто мог  ему  помешать, были у  него в руках.
Особенно крепко  были взяты  в клещи, хотя сами об этом пока не подозревали,
два  главных  врага:  нынешний  прямой  начальник маршала,  министр  обороны
Везлеев, и еще  глубоко  ненавистный с незапамятных довоенных  пор  армяшка,
заместитель  министра госбезопасности.  Хоть и не припоминал Ивистал,  о чем
они  с  этим армяшкой  в  довоенные  годы повздорили,  но полагал,  что  уж,
наверное,  какую-нибудь подлость этот  гад тогда состроил,  теперь уж даже и
все равно какую, но сдачу дать нынче и важно, и необходимо. А бить надо так,
чтобы тот, кого бьешь, уже ни в коем случае больше не встал. Везлеев попался
грубо  и  примитивно, на  валюте:  выяснилось,  что уже  трижды  продавал он
латиноамериканским  государствам, -  одной,  собственно  говоря,  стране,  с
которой  у нас к тому же и отношения традиционно плохие, дипломатических нет
и на понюх, - продавал эскадрильи "МИГов" последних серий и клал деньги, все
до  последнего  цента,  - точней,  до  последнего кортадо, - в  свой широкий
швейцарский карман. Кроме того,  личным оскорблением для себя считал Ивистал
то,  что министр коллекционирует бронзу и  многое  другое,  что, как воздух,
необходимо ему самому. На кой хрен ему бронза, когда из него песок сыплется?
Да  и  гарем  из  мальчиков  надо  будет гаду  припомнить.  Словом,  весь он
упакованный,  от погон  до  вымени.  Подлый  армянин,  конечно, был  намного
опасней,  ни на чем особо  крупном  до  последнего времени  не  ловился,  но
выяснилось  вдруг,  когда недавно удалось  завербовать Сухоплещенко, что вот
уже три года издает генерал  на западе свои собственные, хотя  и не лично им
написанные, пошлые  антисоветские романы  с  переходящими из  эпохи в  эпоху
Ильичом и Феликсом, которые в каждой эпохе совершают победную революцию. Все
это в ближайшие месяцы собирался Ивистал  обвалить на голову своим врагам. И
не только перечисленным,  ибо  ненавидел Ивистал, пусть  поменьше, почти все
остальное правительство. Шефа внутренних  дел  Витольда Безредныха, - маршал
завидовал его роскошной даче в Гренландии, хотя ему самому гренландские льды
были ни к чему,  но все-таки  в память  о жене, когда-то  чемпионке СССР  по
одному  из  видов конькобежного спорта, маршал ко  льдам относился хорошо, и
его раздражало, что серая харя  Витольда оскверняет их своим присутствием. У
самого маршала дача была, конечно, не хуже, да и не одна дача, но, кроме как
на подмосковной, он не  бывал никогда, - а насчет Крыма он даже вспомнить не
мог,  одна  дача у него там или  две,  а может быть, что  и ту единственную,
которая была, он  давно подарил  шефу страны по национальным вопросам Филату
Супову в те времена, когда поддерживал  с  ним хорошие отношения. Но Филат с
тех пор впал в полный маразм и, говорят, с утра до ночи перебирает картотеку
с цитатами из классиков по вопросам политики и считает сам себя компьютером,
- так что хоть он и компьютер, а вряд ли что помнит, так зачем ему эта дача,
даже если подарил? Или  же там, в Крыму, было у Ивистала целых три дачи? Иди
знай...  Зато  почти  дружеские  отношения  сложились  у Дуликова  с  прямым
начальником Шелковникова, с министром Ильей Заобским, человеком просвещенным
и жестоким,  - но и его Ивистал тоже ненавидел,  ибо  оставить его в будущем
правительстве было невозможно именно в силу отсутствия у министра какой-либо
страстишки, кроме как к власти как таковой. В общем, придется ему  поставить
на  вид то, что  столько  жидов  выпустил  из  страны,  вместо  того,  чтобы
использовать  их  как  рабочую   силу.  Еще  больше  не  устраивал  Ивистала
международный министр Миконий Филин: хоть и числится вроде как нашим, а ведь
за  двадцать  лет  ни единого  приличного государства в  Западном полушарии,
кроме Гренландии, за соратниками и сподвижниками закрепить не сумел, и кошек
у себя на даче триста штук держит, даже в сауне с ними парится.
     Веранда  застелена была цельным  ковром,  полукруглым,  как  она  сама,
тканным  на  заказ, тут  репарация неуместна. Вообще ковров было  у Ивистала
вдосталь,  в кладовке лежали  даже драгоценные, эти,  как их, ахалтекинские,
кажись?.. Есть  и шикарные, с длинным  ворсом, чтобы босая нога  радовалась,
ковров  сейчас нужно много - уж  чем-то угодить жене-татарке  надо же  ведь!
Довольна будет: и с орнаментами  есть, и с райскими птицами. Ивистал присел.
Пора бы уже идти в бункер, как обычно, смотреть свой страшный фильм, еще раз
прощаться  с  сыном,  но  сегодня,  после  визита  Сухоплещенко,  маршал  не
торопился.  Сегодня он был опьянен  своим одиночеством и тишиной в  доме, он
впервые  за много  лет чего-то хотел и жадно  ждал. Одиночество  его носило,

Предыдущая Части Следующая


Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

Русская фантастика >> Книжная полка | Премии | Новости (Oldnews Курьер) | Писатели | Фэндом | Голосования | Календарь | Ссылки | Фотографии | Форумы | Рисунки | Интервью | XIX | Журналы => Если | Звездная Дорога | Книжное обозрение Конференции => Интерпресскон (Премия) | Звездный мост | Странник

Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг