Русская фантастика / Книжная полка WIN | KOI | DOS | LAT
Предыдущая                         Части                         Следующая
договоренности, пересылалось  автоматически  в Министерство здравоохранения,
где имелась заказная для него диспансером полочка: все его  донесения на нее
складывались и по первому  требованию должны  были передаваться в диспансер.
Но   вел   себя    отпущенный   на    волю   Степан   предельно   тихо,   на
переосвидетельствование  приходил  по первому зову, -  так  что за все  годы
никто ничего из Минздрава в Свердловск и не запросил.
     В том и было счастье Степанове, что времена переменились, а вел он себя
образцово.  Ибо,  затаив  лютую злобу на  искалечившую  его жизнь  советскую
власть,  поклялся он  самому себе:  служить только маньчжурскому императору,
принести ему, и только ему, максимум пользы. А двор, в котором Степан  играл
в домино, был непростой, у половины стариков сыновья, да  и дочери, работали
на  двух оборонных заводах, и из  их болтовни безумный мозг  Степана вырывал
мелкие  факты несомненного оборонно-наступательного для Маньчжурии значения.
И будь на месте Степана настоящий шпион,  и не отправляй  он  информацию  по
советской почте, а сдавай их правильными шпионскими каналами куда полагается
-  заслужил бы он  уже не один  орден  на службе  у той страны,  для которой
трудился бы; ну, и, конечно, погорел бы давным-давно. Но  донесения Степана,
к счастью для СССР, шли в Минздрав. А на Керзона Степан имел особый зуб: тот
был  толстый  лысый  еврей.  По  мысли  же  Степана,  с  евреями  в   России
маньчжурский  император  должен  был  решительно   покончить.  Вот  и  пошел
краснодеревщик  в  свою конурку,  вот и  написал, что  нынче агента мирового
сионизма С.А.  Керзона  посетила какая-то  баба, тоже жидовка,  и между ними
имело место закрытое  совещание  о  способах свержения правительств России и
Маньчжурии для последующей колонизации таковых быстро плодящимися  жидами. А
также  сообщил припасенную еще с позавчерашнего  дня  новость о том, что сын
Бориса Борисовича, работающий на ракетном заводе, перешел в новообразованный
сектор - цех нейтроники. Дописал, заклеил, пошел, бросил в почтовый  ящик на
углу, вернулся  к доминошникам,  сел, час играл, выиграл, имея в напарниках,
кстати, того самого Бориса Борисовича.
     А тем  временем монголоидного вида дворник, молодой еще  совсем парень,
студент архитектурного  института  Лхамжавын  Гомбоев  - (в  дворники  пошел
потому, чтоб в общжитии не жить, под жилье выдали неотапливаемую пристройку,
в половину той, что дали Степану) - а точней, китайский разведчик Хуан Цзыю,
юркнул к себе  домой, быстро  сунул руку в щель стены, ведшую  прямо в нутро
почтового  ящика,  выловил  конверт,  так  же  быстро,  над  паром   заранее
закипевшего  чайника,  вскрыл,  вслух  перевел  текст   на  бурятский  язык,
надиктовал его на проволочку крошечного японского магнитофона, снова заклеил
Степаново письмо и отправил оное снова в почтовый ящик. Он ненавидел Степана
за то,  что тот,  в лагерях  привыкнув  называть всех косоглазых  китайцами,
называл  китайцем  - "У, китайская рожа" -  и  его; от этого  дворник  очень
боялся разоблачения и давно убрал  бы Степана к предкам, но откуда бы еще он
стал  получать такие полные и ценные сведения, как не из  писем Степана? Так
что  приходилось терпеть. И Гомбоев-Хуан копировал вот уже несколько лет эти
самые письма, приняв  эту  должность от  предшественника, который  много лет
перед  тем  копировал те же письма, но  помер от  старости; терпел Степаново
хамство, учился  в никому  не нужном архитектурном институте  и в  свободное
время спал с русской уборщицей Люсей, имея от нее, кстати, уже  двоих детей.
Конечно,  от  этого   население  страны   -   потенциального   -  противника
увеличивалось, но Гомбоев-Хуан об этом не задумывался. Он тоже, как и  вовсе
неведомый  ему американец Джеймс,  признавал только  инструкции. А по данным
ему в Кантоне  указаниям он должен  был  спать в  СССР  со  всеми женщинами,
которые  того  пожелают,  чтобы  лишнего  внимания  не  привлекать;  в  этом
отношении  инструкции  Элберта  и  Кантона  были  удивительно  сходны.  Хуан
исполнял эту работу со всей возможной тщательностью, любовником был отличным
и  отцом  заботливым. Люся  нарадоваться не могла и  была беременна в третий
раз, о чем Хуан пока еще не знал.



        7

     Если вас приглашают царствовать, зовут на  трон -  вы, если вы  человек
воспитанный, должны поломаться и сначала, для виду, отказаться.
     И.ВАСИЛЕВСКИЙ (НЕ-БУКВА).
     РОМАНОВЫ, ПОРТРЕТЫ И ХАРАКТЕРИСТИКИ

     Очень было в этом доме холодно, поэтому Джеймс грел то и дело кипяток в
кастрюльке, заваривал грузинский  чай второго сорта и жадно пил его. Заварку
щепотками воровал у соседей.
     Дом  стоял на дальней окраине Свердловска, но  построен  был давно,  на
рубеже веков.  Длинное двухэтажное  здание до  недавнего времени было набито
жильцами громадных, по восемнадцать комнат, коммунальных квартир. Но недавно
дом поставили на капитальный ремонт, собрались, видать,  переделать его  под
какую-то  организацию.  Ремонт начинать  и  не  думали,  постоянных  жильцов
спихнули куда-то, скорее всего, в другие восемнадцатикомнатные коммуналки, а
на  смену  им  пока  что  явились немногочисленные  вечные  странники, вовсе
никакой  закрепленной  за ними жилой площади  не  имеющие, годами живущие  в
больших городах, кочуя  из одного  капремонтного  дома в  другой  - от  дней
выезда  последних  постоянных жильцов  и  до  появления  первых плотников  и
маляров. Иногда эти  странные люди  ухитрялись прожить  на одном месте два и
даже  три  года,  все  эти  дворники  без  определенных  занятий,  студенты,
пробующие попасть в дворники, неопрятные юноши, явно скрывающиеся от призыва
в армию,  случайные приезжие, просто темные личности,  даже попавшие сюда по
блату  в домоуправлении  коренные  свердловчане,  - но более всего  попросту
бывшие дворники. В  этом доме,  похоже, переселение не грозило  им до  самой
весны. Подошел  октябрь,  крыша  уже  протекала,  но Джеймс, приютившийся  в
комнатке из числа  самых  скверно провонявших, заглядывая тихонько в каморки
своих товарищей по бездомью, только  диву  давался: как  капитально, с каким
вкусом и нищенским  комфортом  устраиваются  они. Старые  пружинные матрацы,
поставленные  на  кирпичи,  накрывались кусками  ярких  материй,  по  стенам
развешивались  малопонятные  лозунги,  очень  редко  антисоветские  или,   к
примеру,  непристойные; чаще попадались такие:  "Даешь  обратным  назадом!",
"Виновных нет, а жить невозможно", "Если делать, то по-большому"; висели тут
и картины собственного изготовления, фотографии, иной раз даже  американских
писателей  Фолкнера и Хемингуэя, чаще, впрочем,- только что умершего артиста
Высоцкого.  Появлялись электроплитки,  электронагреватели, даже  еще  что-то
электро-,   благо   в  доме  электричество  пока  не  отключили,  не  то  по
забывчивости, не  то кто-то бутылку вовремя отнес куда надо. Купил  и Джеймс
электроплитку на толкучке, конечно, за два рубля. Денег у него вообще было в
обрез. А даже если бы и были, он, согласно инструкции, не имел права жить ни
в гостинице, ни  на частной квартире  -  только  на конспиративной. Но чтобы
достать денег или хоть какой-никакой конспиративный адрес, надо было  дать о
себе знать  в колорадский  центр, выпить поллитру, то есть, выйти на связь с
Джексоном.  Но  дать  о  себе  знать  -  значило и обнаружить  свою позорную
телепортацию  из  Татьяниной  квартиры. А для  единственного способа сделать
деньги "из ничего" Джеймсу требовалась вещь, в свердловских  условиях вообще
нереальная  -  финская баня.  И Джеймс  жил на  положении  советского хиппи,
стараясь ни  с кем не общаться,  уже вторую неделю. Было  холодно и голодно,
хотелось выпить,  но как раз  этого уж  и  вовсе было нельзя никак, хотелось
женщину,  но  посторонних  контактов  до  тех  пор,  пока не отыщется  Павел
Романов,  было  тем более нельзя. Можно  было только одно:  разыскать  Павла
Романова и наладить с ним общение на  высшем  уровне. Только  в том  случае,
если  бы Павел от контакта полностью  отказался и объявил, что ни на что  не
претендует,  только  тогда  вступали  в  действие  другие  инструкции:  ему,
Джеймсу, предстояло - чуть ли не сороковому такому вот неудачнику - тащиться
в одиночестве на Брянщину  и кое-кого уламывать без видимых надежд на успех.
Или  хотя бы этого самого "кое-кого"  просить вступить в законный брак. Хотя
все эти действия носили бы скорей характер проформы  - все равно никого  еще
на  этой  Брянщине  проклятой  за  столько  лет никто  не уломал.  Оттого  и
ухватилось начальство в Элберте за "екатериносвердловский вариант".
     Попал  Джеймс  в  эту коммунальную недосноску  случайно. Поезд, которым
ехал Джеймс из  Москвы в  якобы  Хабаровск, прошел Свердловск  поздно ночью.
Вскоре  разведчик накинул пальто,  чтобы чемоданчик поудобнее вынести,  да и
ночи очень  уж  холодные  стали,  и  вышел  в  тамбур  покурить,-  читинский
хозяйственник оказался некурящим, так что повод имелся всамделишный.  Быстро
отворив  наружную дверь вагонным  ключом-трехгранкой, он прыжком вылетел  из
поезда,  описал  дугу  метров  в  двести и вцепился  в  верхушку  громадной,
омерзительно колючей  ели. Скорее всего, до утра сосед его не хватится, а то
и завтра  не  сразу  розыски  начнет, не  в его  это  интересах  -  лишиться
отдельного  купе.  Лучше  бы,  конечно,  доехать  до  Иркутска,  оттуда  уже
пробираться назад - но на такие ходы у Джеймса не было ни времени, ни денег.
Джеймс  разжал исколотые руки  и тихо слетел на совсем раскисшую землю. Ноги
вязли  в  ней почти по щиколотку, но Свердловск был рядом, и, плюнув на все,
Джеймс побрел в сторону города.
     До утра мотался  он по темным и грязным улицам,  как рассвело  -  пошел
есть пельмени  в  пельменную, хотя желудок,  без того  попорченный  в юности
жуткой кормежкой в  румынской армии,  уже  начинал  побаливать  от советских
"деликатесов". Пытался по плохонькому плану, никого не  расспрашивая, понять
- где находится нужная ему Восточная  улица. Днем, изнемогая  от  простудной
жажды  спиртного,  опять ел пельмени, уже в другой пельменной. Вечером снова
ел пельмени. В третьей пельменной, конечно.  И желудок Джеймса взбунтовался:
в приступе  неукротимой рвоты  кинулся разведчик  за  какой-то  недоломанный
дощатый забор, там, скрючившись, освободился  и от третьих  пельменей, и  от
вторых, и, похоже, даже от первых. Потом огляделся и подивился схожести того
дома, который был недоломанным забором огорожен, с тем, московским, "где еще
эти двое  любовь делали", как подумал Джеймс,- и решил разведать, что это за
везение  такое ему  на  дома,  предназначенные к сносу. Пользуясь  темнотой,
обошел дом, заглядывая в окна, удивляясь, что тут кто-то живет. Потом ощутил
легкость  во всем  теле,  происшедшую от  полнейшего -  посредством рвоты  -
очищения  души,  облетел  дом, заглядывая в  окна второго этажа.  Понял, что
живут здесь, так сказать, советские хиппи,-  лишь очень и очень не  скоро из
случайных  разговоров  уловил  он,  что   называется   все   это  безобразие
"капитальный ремонт".  Живут  здесь  человек  десять-двенадцать,  мужчины  и
женщины,  иногда  парами,  чаще поодиночке, подальше друг  от друга.  Пустых
комнат  оказалось не перечесть, иные  даже с  выходами на  лестницу. Не веря
удаче, влетел Джеймс  в битое  окно  на  втором этаже, выбрал комнатку возле
бывшей  коммунальной  кухни  - чтобы возле  черного  хода  быть,  на  случай
нелетной  погоды.  Завернулся в  пальто,  чемоданчик под  голову сунул.  Так
устал, что даже под утро никакая баба не приснилась.
     Проснувшись, отправился опять на поиски  Восточной улицы и, слава Богу,
нашел  ее,  и дом No15 тоже нашел, и квартиру Павла и Кати - тоже на должном
месте.  В  Скалистых горах  фотографии  Павла не нашлось,  но,  основательно
проинструктированный касательно основных Романовых, Джеймс узнал бы его даже
в толпе, никогда до того не видевши. Джеймс увидел Павла ранним утром, когда
тот вел вдоль  бровки тротуара старого пса дворняжного вида. Неказистый  для
России был запланирован император: крутолобый, щуплый, малорослый, курносый,
похожий даже не столько  на  своего прапрапрадеда Павла Первого,  сколько на
его незадачливого предшественника  на российском престоле по мужской линии -
Петра Третьего.  До вечера прятался  Джеймс  в своем  убежище,  потом  опять
добрался до  Восточной и  тихо взлетел на карниз  четвертого  этажа:  как он
приметил   наперед,  это  был   почти  идеальный  наблюдательный  пункт  для
заглядывания в щели плотных штор на романовских окнах. Первое, что бросилось
в  глаза  Джеймсу,  когда  взглянул  он  на склонившегося  над  бинокулярным
микроскопом Павла,- это то, что претендент на российский престол чрезвычайно
плохо выглядит, при вечернем освещении синие круги под его глазами  походили
скорее   уж   на   умело  поставленные  "фонари".  Напротив,   жена   Павла,
обнаружившаяся в соседней комнате, показалась Джеймсу очаровательной - такие
миниатюрные  белобрысые  женщины  всегда  производили  на  него  неотразимое
впечатление.
     Неоткуда    было    разведчику    знать,     что    такое    раздельное
времяпрепровождение  в  семье  Романовых   было  лишь  неприятным  для  Кати
новшеством  последних недель.  Раньше Павел, придя с работы и  отбыв  всякие
повинности домашнего  и  магазинного свойства,  мог и с  женой поговорить, и
даже  в  кино пойти,  -  теперь же Катя не могла оторвать мужа от микроскопа
даже  самым испытанным за  годы  супружества  способом: она  как бы случайно
являлась в белой  полупрозрачной  ночной  рубашке,  некоторое  время  что-то
искала,  - раньше  этого было  достаточно, чтобы  Павел все посторонние дела
бросил. Теперь она ложилась спать  одна,  с неприязнью бросая взоры на узкую
полоску света  под дверью мужниной комнаты.  Павел по-прежнему ходил в школу
на уроки,  по  магазинам с сумками и с  Митькой,  когда  полагается,  но все
остальное  время  теперь  отдавал  рису.  Только  на исходе  третьей  недели
каторжной работы  по прочтению разрозненных и перемешанных текстов  начинала
складываться перед ним истинная история более чем стопятидесятилетнего бытия
Дома Старших  Романовых,  хотя многое было еще неясно;  все же  знал Павел и
весь текст  завещания Федора  Кузьмича,  -  не догадываясь о местонахождении
подлинника,  - знал, как на протяжении ста лет,  с тридцатых  годов прошлого
века, оберегали  жизнь,  спокойствие  и  архивы Старших  Романовых  люди  из
знаменитого рода уральских промышленников Свибловых, сознательно пошедших на
ссору с  правящей династией из-за них: лишь  безграничное  богатство Дмитрия
Свиблова,  лишь  почти суеверный  трепет, который испытывал Св.  Синод перед
преосвященным Иннокентием, епископом Томским и Барнаульским, в миру Игнатием
Свибловым,  младшим  братом  Дмитрия,  лишь  боязнь  правительства  лишиться
неограниченных  европейских  связей  Григория  Свиблова,  младшего  из  трех
братьев,  дипломата,-  не   позволили   династии   узурпаторов  решиться  на
физическое  истребление  истинного романовского  корня,  который, как  знали
владыки,  сберегается где-то в  России всесильными уральцами. Узнал Павел  и
то, что  сам  состоял  со Свибловыми в  родстве:  четвертая  дочь  дипломата
Григория,  Елизавета,  отдана  была  им  замуж  за  прадеда  Павла,  Алексея
Федоровича-Александровича. Знал о том, о чем не знала даже Софья при всех ее
архивах,- о том, как последние бездетные Свибловы в страшные годы революции,
рискуя жизнью  и  уже не имея  сил  прорваться  в Европу,  проводили  на лед
Финского залива рыдающую  Анну  с  маленькой  Александрой на руках,-  их  за
бешеную цену брался увести в Финляндию какой-то чухонец,- а позже  вернулись
на  Урал  вместе  со  спасенным  ими из  рук  пьяной  матросни  девятилетним
мальчиком, истинным  наследником престола, Федором, отцом Павла. Узнал Павел
и  о  том, как отстал от  поезда и пропал младший  брат расстрелянного деда,
Никита.  Узнал,  наконец,  из каких-то странных  записок, как бы даже  и  не
отцовским   резцом   начертанных,  вещи   совсем  неожиданные,  к  Романовым
относящиеся лишь косвенно,  но тем  не  менее крайне интересные  и, кажется,
очень  важные. Все, что  могло  понадобиться  в дальнейшем, Павел, плюнув на
отцовскую  трусость, хоть и вовсе не представляя, что  это  за "дальнейшее",
переписывал круглым почерком на обыкновенную бумагу. И до жены ли ему сейчас
было!
     Вконец охолодавший  в своих руинах Джеймс три вечера толокся на карнизе
и ни  разу не дождался, чтобы супруги Романовы провели вечер  вместе. Но вот
так летать и топтаться  по темным карнизам на Восточной все  же  больше было
нельзя: миссия должна быть выполнена,  да и деньги  были уже на  исходе.  От
советских оставалось у разведчика неполных тринадцать рублей да проездной на
автобус,  на  октябрь, подобранный  где-то поздней  ночью  во время  поисков
финской   бани.  Джеймс  решил,  что  утренняя   прогулка   Павла,   видать,
единственное время, когда есть надежда хоть как-то вступить с ним в контакт.
Вариантов имелось несколько, все они исходили из  первоначальной инструкции,
поэтому  Джеймс без колебаний выбрал вариант "спасатель".  Джеймс  узнал,  в
какой именно день Павел уходил в школу  только к  часу  дня, дождался  этого
самого четверга,  спер кое-что у соседей по руинам про запас,- спички, банку
консервов,- и рано-рано был на Восточной, напротив Павлова дома.
     В  начале восьмого Павел, мурлыча  свежую  песню  "Маэстро",  вышел  из
подъезда  и побрел по бровке тротуара - больше выгуливать Митьку было негде.
Джеймс   медленно  пошел  за  ними  по  противоположной  стороне,  дожидаясь
подходящего самосвала.  Таковой не  замедлил объявиться - грязный, груженный
цементом,  весь  какой-то  рассыпающийся  на части.  И тогда  Джеймс ласково
засвистел  -  в  частотах,  совершенно  невнятных  человеческому  слуху,  но
приманчивых для слуха собачьего. Пес поднял  голову,  повел ушами, залаял  и
рванул что есть силы на проезжую часть. "Фу!" - крикнул Павел, но Митька уже
оборвал  поводок и  со счастливым  визгом завертелся  волчком  на дороге, не
зная, куда бежать: серенада любви и тревоги оборвалась. Озверевший Павел все
орал: "Фу! Ко мне! Фу!" - без  малейшего результата,  Митька сперва метался,
потом застыл посреди  мостовой,  против  собственной воли не  возвращаясь  к
хозяину.  Джеймс  отметил  мысленно:  пес   стоит  правильно.  А  Павел  все
надрывался разными "фу" и  "ко мне". А  грузовик,  рассыпая клубы  цементной
пыли, уже прямехонько летел на Митьку.
     - Ну, я тя  щас!.. - взвыл Павел и бросился за псом, прямо  под машину.
Митька  прижал  уши  и  завизжал.  Павел,  в  каком-то  метре  от   отчаянно
тормозящего  грузовика,  попытался  поймать пса,  но  тот не  дался,  мечась
взад-вперед  и  почему-то  счастливо  воя,  лебединую  какую-то  свою  песнь
собачью. А дальше все происходило уже не в десятые доли секунды, как раньше,

Предыдущая Части Следующая


Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

Русская фантастика >> Книжная полка | Премии | Новости (Oldnews Курьер) | Писатели | Фэндом | Голосования | Календарь | Ссылки | Фотографии | Форумы | Рисунки | Интервью | XIX | Журналы => Если | Звездная Дорога | Книжное обозрение Конференции => Интерпресскон (Премия) | Звездный мост | Странник

Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг