Русская фантастика / Книжная полка WIN | KOI | DOS | LAT
Предыдущая                         Части                         Следующая
абстракционизме есть бездарности и таланты.  Поскольку это течение новое, по
крайней мере для меня, я ему сочувствую.
     После этого диктор сказал:
     - Ну-у, знаете. Я думаю, что это не совсем так.
     - Что не совсем так?
     После этого радио выключили.
     Сапожников подумал,  что это  и для него совсем  новое. Зимой, конечно,
хорошо бы поехать  на  юг, но в Запорожье он уже бывал, а в  Северном-втором
монтируют интересный конвейер, надо  ехать туда. Все перепуталось, но это не
страшно.  И  он  сказал  Вартанову,  что согласен  ехать.
     - Ладно, - сказал Сапожников. - Поеду  в  твой  Северный-второй. Но это после  отпуска,  у  меня  отпуск  пропадает. Мне  надо  своих  повидать. И к  Барбарисову смотаться. Он сейчас в Риге лекции читает.
     - Неужели он решился взяться за твой двигатель?
     - Попытаемся... Я ему от Глеба письмо везу. Глеб для него бог.
     А фактически Сапожников согласился совсем по другой причине.
     Просто  Сапожников на этом вечере вспомнил, как  он прятался от бабушки
под  ее большой кроватью,  когда она  заставала  его за попыткой  стянуть  и
полистать  большую  оранжевую книгу с  таинственным и непонятным  названием.
Бабушка  прятала  ее  в  шкафу  на верхней полке,  среди стеклянных банок  с
сахарным песком и кульков с крупой, потому что это была книга не для детей.
     А его неистово  тянуло к этой книге,  потому что там были  таинственные
рисунки. У  этой оранжевой книги на переплете, похожем на закатное небо, был
овальный гравированный  портрет,  обведенный  узором незнакомых букв, и этот
овальный портрет  был похож на  странное  темное солнце,  закатывающееся  на
оранжевом матерчатом небе.
     Картинки в этой книге были похожи на старинное серебро. На  драгоценные
сплавы и слитки были  похожи эти картинки. В них все было перемешано, слито,
сплавлено:   птицы,   драгоценные   кубки,  окна  замков,  оружие,   облака,
фантастическая  снедь и  дикие  морды - вулканическое изобилие. И  почему-то
казалось,  будто  они  похожи  на  современную  жизнь  больше, чем тощенькие
картинки отдельных предметов, которые он видел в детских и взрослых книжках.
     Во  всяком случае, когда Сапожникова впервые повезли по  Москве и он за
один  день побывал в ГУМе, на  ткацкой фабрике, в Замоскворечье и  у  отцова
брата, на Центральном рынке, на Цветном бульваре, а  вечером в цирке, он был
уверен, что все это он  уже  видел  в оранжевой книге, которую ему не давала
бабушка. А когда он, все же нашкодив, прятался у  нее  под большой кроватью,
где  пахло  половиками,  валенками  и  кошками,  она  старалась достать  его
веником, откинув кружевные подзоры, и  не могла его достать, ей  было трудно
нагибаться, она была совсем старенькая.
     Он потом прочел эту книжку. Она называлась: Франсуа Рабле. "Гаргантюа и
Пантагрюэль",  иллюстрации художника  Гюстава  Доре,  издательство "Земля  и
фабрика".  По мнению  Сапожникова,  это хорошая книжка  и  издательство тоже
хорошее - "Земля и фабрика".
     Слепящая отчетливость  хороша, если она  результат, вывод, если  за ней
кипит варево. Иначе это не отчетливость,  а скука. Непозволительно долго  он
жил в  слепящей, никому не нужной отчетливости и выполнял планы, придуманные
не им. Хорошо бы все перепуталось, как в этой  книжке, подумал  Сапожников и
решил  ехать в  Северный-второй,  пусть  все  перепутается, пусть  он  будет
изменяться вместе  с рекой  жизни,  будет  расти  как  дерево, -  с разумным
сопротивлением.
     Он представлял себе, что его пошлют в Северный второй вместо Запорожья,
но  Роза  Шарифутдинова допечатала в командировочном  предписании:  "... и в
Северный-2". Словно по дороге в булочную зайти. Только  число не проставила.
Пусть...
     Неси меня, река.
     Хлеб... Тренога... Высокий звон одиночества...
     Творчество, откуда оно?
     Ум? Лихорадка? Лампа,  горящая с перекалом? Или последняя свобода?  Или
первая радость? Или  рыбку ловить на высоком берегу времени  и ждать, ждать,
пока екнет пестрый поплавок сердца.
     А  вообще дела у Сапожникова стали налаживаться.  Утерся и жив, и жизнь
ему источает сладости.
     Но  тут  мы  переходим к  смыслу жизни, а  это  уже вопрос веры. Во что
веришь, таков ты и есть.
     Идти далеко, мираж над горизонтом маячит, а земля-то круглая и горизонт
все не приближается. И,  обогнув  шар  земной, возвращается человек к своему
началу и  думает - что же вышло из моей мечты? Одна дорога, и ничего больше.
Так стоило ли  ходить, если  вернулся к  началу своему? Ан стоило. Если б не
двинулся  в  путь,  не вернулся бы  обогащенный и  не оставил  бы наследства
новому путнику, не сумел бы рассказать ему, что истина находится там, где он
живет, только надо снова и снова до нее доискиваться и, значит, снова идти к
уходящему горизонту.  Почему это так - неизвестно. Может  быть, потому,  что
сама  истина  тоже  не  стоит на месте,  а  живет,  меняется, раздвигается и
растет, как бессмертное дерево самшит.

     Глава 3. ВСЕ ПО МЕСТАМ  

     Когда  они  уже  из  Калязина приехали  и в  Москве  жили, позвали  раз Сапожниковых в один важный дом. Хозяин - главный инженер какого-то огромного
по тем временам завода. В двадцатые годы ездил обучаться опыту за границу, а теперь, в  тридцатые, трепетал, чтоб  ему  этот  опыт не  припомнили. Но все обошлось благополучно, потому что Сапожников  его видел и узнал на похоронах матери. А это уже было в пятидесятые. Белый-белый весь и лицо белое. Постоял  молча, послушал  органную музыку, записанную на магнитофоне, и  вышел.  Мать схоронили. Как  и не  было. Все  разошлись. А Сапожников  не мог понять, что
мама умерла. И тогда не мог понять, и потом. Пока мы про человека помним, он
для нас живой. Вот когда забываем про  кого-нибудь, то и живого как не было, умирает  для  нас этот  человек, и в  нас  что-то  умирает  от  этого, чтобы
остальному в  нас жить. Ужасно это  все, конечно, но по-другому пока природа
не  придумала. Может, люди что  придумают. Вышел Сапожников из крематория, а
уж перед  дверьми другой автобус стоит, серый  с черной полосой, другое горе очереди ждет и  своего отпевания. Не знал  тогда Сапожников, что в ближайшие  несколько  лет жена его  умрет, проклятая  и любимая,  а потом и  отец. Всех подберет серый автобус. Смерть, смерть, будь ты проклята!
     А тогда,  в гостях, Сапожников почти ничего не запомнил, так ему  тогда
казалось. Только запомнил две  овальные  фотографии  в  квадратных рамках  -
главного инженера и его жены с брошкой между грудями, и ширму возле кровати:
на коричневое дерево натянут  складками зеленый шелк. Так и осталось все это
посещение  в  коричневом деревянном цвете и в зеленом матерчатом шелковом. А
еще  запомнил,  как  чай  пили,  ели  не  частые тогда  еще пирожные и  мама
жеманилась:  "Мне мучное нельзя и  сладкое тоже" - и ложечкой чуть с краешку
поковыривала, чуть  с  краешку.  А  Сапожникову  было жаль  маму  и хотелось
перевернуть  стол с  пирожными.  Но  стол  был  дубовый  и  неподъемный.  Не
поднимешь.
     Потом Сапожников много столов с пирожными переворачивал в своей жизни и
так до конца и не  смог понять, почему  он это делал.  Притащит его  жизнь к
изысканному столу, тут бы и расположиться на софе или канапе, возле трельяжа
с торшером,  а какой-то бес  под руку  - толк! - и  все испорчено - сервиз и
баккара на полу, а  остатки пралине  и грильяжа с пола выметают.  И опять  у
Сапожникова в доме шаром покати, в кармане ветер дует,  друзей-приятелей как
дождиком  смыло,  а  сам  Сапожников  лежит  на  тахте,  простите,  и  новую
немыслимую идею обдумывает. Пора с этим кончать Сапожникову.
     У Сапожникова были убогие вкусы. Для него богатство было всегда не счет
в  сберкассе,  счет  у  него  почему-то  исчезал  раньше,  чем  появлялся, -
интересно, может ли  так  быть? Ощущение богатства  вызывал  у него районный
универмаг, а конкретно новый магазин, или, как его звали, новмагазин, в одно
слово. Так точнее.  Ему уже скоро полвека,  но так  и осталось - новмагазин,
будто Новгород. А  в нем весь нижний этаж был  занят продуктовым отделом,  а
верхний - предметами, которые  есть нельзя. Там  пиджаки,  велосипеды,  нет,
велосипеды  -  это  позднее,  там одеяла,  кепки,  канцтовары, полубаяны,  и
ботинки примеряют перед  зеркалом на полу. Серый день виден в большие окна и
мокрые серебряные крыши. Душно на втором этаже и пахнет портфелями. А внизу,
на  первом  этаже, -  холодный  воздух, простой.  Рубят  мясо  с хеканьем на
толстом пне  могучим топором. Запах сельдей  и  лука, шорох бакалеи  и хруст
пергамента, где масло продают, тяпают его из куска. И булки стучат о лоток в
кондитерском отделе.  Лязгает и грохочет касса,  хлопают двери,  ведущие  на
улицу  или вниз, в сказочный мир складов,  торговых  дворов,  где  грузовики
разворачиваются, где  с визгом волокут ящики  по  цементному  полу.  Вот что
такое богатство, по его примитивному ощущению.
     Сапожников  любил грубую пищу без  упаковки, пищу, которую едят, только
когда  есть  хочется,  и ему  не нужно было, чтоб его завлекали на  кормежку
лаковыми этикетками. Красочными могут быть платья  на женщинах и парфюмерия.
Пласты  мяса  и  мешки  с  солью  красочны  сами   по  себе  для  того,  кто
проголодался, натрудившись. Потому что после труда у человека  душа светлая.
А у объевшегося душа тусклая, как раздевалка в поликлинике.
     В масляном  отделе  теперь  Нюра  работала. Они  с Дунаевым расписались
через  два  года  после того, как  Сапожников с матерью в Москву  уехали  из
Калязина к дунаевской родне - жить и комнату снимать. А через год сам Дунаев
с Нюрой заявились.  Нюра теперь за  прилавком глазами  мигала.  Поднимет  на
покупателя, опустит, поднимет, опустит. Серые волосы ушли под белую косынку,
руки  полные, чистые  и  пергаментом хрустят. Очередь  до нее  шла быстро, а
после нее задерживалась, сколько могла, как у памятника.
     Сапожников однажды  дождался,  когда  очередь кончилась,  взял свои сто
сливочного, несоленого и сказал ей в  спину, когда  она  брусок масла нужной
стороной поворачивала:
     - Нюра, а мы кто?..
     - Сапожниковы. Как кто? Сапожниковы...
     - Нет.  Мы  все?..  Вы с  Дунаевым и мы.  Все.  Ну,  калязинские,  кто?
Рабочие, крестьяне? Кто? Служащие, что ли?
     - Были   рабочие,  потом  служащие,  крестьяне  тоже были,  - задумчиво
сказала Нюра.  -  Теперь  не  знаю  кто.  Наверное,  мы обыватели...  Дунаев
говорит.
     - А обыватели - это кто?
     - А я не знаю... Мы, наверно... Одно слово - Нюра. Вот и весь сказ.
     - Магазин закрывается,  - сказал  масляный  мужчина  в синем  берете  и
желтом фартуке и посмотрел Нюре на шею.
     Нюра мигнула. Почему люди живут, Сапожников знал. Потому что их рожают.
Почему люди помирают,  Сапожников тоже знал - испекла бабушка колобок, а  он
возьми и укатись. Я от бабушки  ушел,  я от дедушки ушел, а  от тебя,  серый
волк, и подавно удеру.  А потом приходит смерть,  лисичка-сестричка, - ам, и
нет  колобка. А  вот зачем люди живут и помирают,  для чего -  Сапожников не
знал.  Спросил  он как-то много  лет спустя у Дунаева,  а  тот ответил: "Для
удовольствия".
     Но  Сапожников не поверил. Уж больно прост  показался ответ. А главное,
не универсален. Для чьего удовольствия? Для своего? Так ведь начнешь на ноги
наступать  и локтями отмахиваться. Сапожникову тогда еще непонятно было, что
можно для своего же именно удовольствия людям на ноги не наступать и локтями
не отмахиваться.
     Мать  Сапожникова  с сыном  в Москву уехали.  Они  уехали  в  Москву из
Калязина потому, что для этого не было никаких причин.
     Постоял  Сапожников у холодной  кафельной печки,  что  мерцала в углу в
пасмурный калязинский вечер, потом обернулся и видит - мама сидит на сундуке
с  недоеденным  молью черкесом  и на Сапожникова смотрит.  Сапожников  тогда
сказал:
     - Ма... уедем отсюда? В Москву поедем...
     И  мама кивнула. А Сапожников понял, что это он не сам сказал, это мама
ему велела молча. Сапожников потом спросил у Дунаева:
     - Как  ты  думаешь...  зачем вот мы тогда  все бросили? Зачем  в Москву
приехали?
     А Дунаев ответил:
     - За песнями.
     Ну вот, а тогда Сапожников вернулся из новмагазина и сказал:
     - А что такое обыватели?
     Мама ответила:
     - А помнишь, как нам хорошо было в  Калязине? Помнишь, какая печка была
кафельная - летом  холодная, а зимой горячая-горячая? Я любила  к ней спиной
прислоняться.  А  помнишь  Мушку,  собачку  нашу?  Это  теперь называется  -
обыватели.
     - А обывателем быть стыдно? - спросил Сапожников.
     Мама не ответила.
     Сапожниковы как приехали в Москву, так и  поселились у дунаевской родни
в  мезонине.  Мезонин был большой. Там еще, кроме  Сапожниковых, жил  бедный
следователь Карлуша и  его  сын Янис,  а  внизу вся  орава  Дунаевых.  Потом
переехали жить  на  Большую  Семеновскую, в двухэтажные  термолитовые  дома,
возле парикмахерской, и новмагазин рядом. Когда эти дома построили, их сразу
стали называть "дерьмолиповыми", а ведь и до сих пор стоят.
     А потом, через много лет, мама сказала:
     - Ты ошибся, Карлуша был  не следователь. Он был  ткач, мастер ткацкого
дела. Просто  его часто вызывали для судебной экспертизы. А помнишь Агрария?
Вы с  ним валялись на берегу,  а жена его купалась. Она купалась  совершенно
голая,  без бюстгальтера и трусов. Лицо у нее было  старое, а тело  розовое,
как у девочки.
     - Ма,  а  помнишь, ты рассказывала про  купцова сына,  который  наш дом
поджег, а мы потом в ихний дом въехали? - спросил Сапожников.
     - А как  же,  -  сказала  мать. - Это  была  классовая  борьба.  Борьба
классов.
     - Ну, не только классов, - сказал Сапожников. - Он был  сам сволочь. Ни
один класс от личного сволочизма не гарантирует.
     - Не говори так. Это не принято.
     - Ма, обывателем быть стыдно? - повторил свой вопрос Сапожников.
     - А чего стыдного?  Путают обывателя  с  мещанином,  вот  и  весь стыд.
Мещанин  лижет руки сильному, а слабого топчет. Обыватель - это как старица.
Помнишь старицу?..
     Старица. Это когда река  разлилась, а потом  сошла вода с луговины, а в углублении осталась. До следующего половодья. Это называется - старица.
     Стало быть, вода обновляется  раз в сезон. И старица живет от половодья
до половодья,  в бурной  смене  событий, и  в  промежутке  у  нее есть время
подумать  не  на  бегу. Хорошо это или плохо? А никак. И то нужно, и другое.
Потому что и реку, и старицу,  и  все остальное  несет река  времени.  Общая
река.  Тоже делает витки вместе со своими  водоворотами, то  есть отдельными
телами, которые и есть эти водовороты.  Времявороты,  точнее сказать. Каждое
тело на свете - это времяворот, большой или маленький.
     А у Дунаева опять Нюру увели.
     - Вернется, - сказал Дунаев, как про  корову.
     Действительно, вернулась. И стали  жить дальше. А что ж  удивительного? Около Нюры  мужики дурели. Еще  пока она ходит  или сидит, то  все еще туда-
сюда. А как нагнется за чем-нибудь, с полу чего-нибудь подобрать или мало ли зачем, - то все, конец. Лепетать  начинают, молоть  что  ни  попадя.  Дунаев видит -  дело плохо - и скажет:
     - Мне завтра вставать рано.
     Гости и расходятся утихать по домам.
     Сказано  -  все  счастливые семьи  счастливы одинаково,  и  тем как  бы
принизили  счастливые  семьи.  Потому  что одинаковость - это неодушевленный
стандарт. А кому охота считаться неодушевленным? А ведь это для несчастливых
счастливые  семьи как кочки  на болоте, для человека утопающего всякая кочка
издали на диво хороша. И выходит, что  они только для утопающего одинаковые,
а сами-то для себя все кочки разные.
     - Мораль  тут  ни при  чем,  - сказала  мама Дунаеву.  -  Нюра - случай
особый... Вам хорошо, и слава богу.
     - Каждый случай особый, - сказал Дунаев.
     - Я с вами согласна, - ответила мама.
     Мама  вышла  из  сеней  на  лестницу, где  Сапожников тупо  смотрел  на
велосипедный насос, который ему починил Дунаев, и думал: а что внутри насоса
делается, когда поршень вытягиваешь, а новому  воздуху всосаться  не  даешь,
если, конечно, дырку пальцем не зажать?
     Говорят, воздух разрежается.  А почему тогда, если  поршень  отпустить,
его обратно как резиной тянет?
     - Пошли, домой, сынок... Нам пора, - сказала мама. - Уроки надо делать.
Ты учись хорошо. А то нас с тобой завуч не любит.
     - Ладно, - сказал Сапожников.
     - А ты когда в Калязин в зимний лагерь поедешь, ничего бабушке про Нюру
не рассказывай.
     - Ладно, - сказал Сапожников.
     В то время в школе к Сапожникову относились сдержанно. Это потом к нему стали хорошо относиться. Когда ему уже  на это  наплевать было, а тогда нет, путано складывались у него отношения в школе.
     В классе как привыкли? Либо ты свой, и тогда ты как все и  подчиняешься
правилам: неписаным, но жестким. Либо ты  сам  эти правила устанавливаешь, и
тогда все тебе подчиняются,  и  тогда  ты лидер и,  будьте ласковы - что  ты
сказал, то  и закон. В первых классах кто лидер? У кого  за спиной компания:
на улице, шарага или двор сильный. В средних классах - кто самый  отчаянный.
Ну, а в последних классах лидер - это кто самый хитрый, кто хорошо  питается
и умеет слова говорить.
     А  Сапожников  всю  дорогу  хотя  сам  правил  не  устанавливал,  но  и
подчиняться не собирался.
     Пришел  он сразу в третий  класс, а портфеля  у него нет. Мама ему  для
учебников отцовскую охотничью сумку приспособила, кожаную. Хотела  патронташ
отпороть  - Сапожников не дал. Сказал, что  будет туда карандаши  вставлять.
Сразу, конечно, в классе смех. Шишкин сказал:
     - Дай сумку, дамочка.
     - На, - сказал Сапожников.
     Шишкин сумку за  ремень  схватил  и  над  головой крутит. Все  в хохот.
Учитель входит в класс:

Предыдущая Части Следующая


Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

Русская фантастика >> Книжная полка | Премии | Новости (Oldnews Курьер) | Писатели | Фэндом | Голосования | Календарь | Ссылки | Фотографии | Форумы | Рисунки | Интервью | XIX | Журналы => Если | Звездная Дорога | Книжное обозрение Конференции => Интерпресскон (Премия) | Звездный мост | Странник

Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг