весь атолл.
Когда я вернулся к своему жилищу, то увидел, что из палатки торчит пара
босых ног, а на песке валяются желтые сандалии. Как хорошо я знал эти
проклятые сандалии! Сколько раз человек, которому они принадлежали, бил меня
ими по лицу...
Поединок
Все эти часы, проведенные на острове, где-то в глубине души я надеялся,
что дядюшка Ван Дейк тоже спасся и я встречусь с ним. И вот вместо доброго,
милого для меня человека в живых остался злой и жестокий.
В первый день плавания капитан позвал меня к себе в каюту. Он сидел,
развалясь в кресле, привинченном к палубе, вытянув ноги так, что я
остановился в дверях у порога.
- Так ты, оказывается, русский?
- Да, я русский.
- Проклятый кок не сказал мне об этом, а то бы тебе пришлось подыхать с
голоду на берегу. - Он смотрел на меня ледяными глазами.
Я стоял, переминаясь с ноги на ногу, поняв, что, не зная сам этого,
подвел дядюшку Ван Дейка.
- Кок не знал, что я русский.
Капитан усмехнулся.
- Тебе не удастся его выгородить. Но ты не думай, что он взял для тебя
билет на прогулочную яхту. - Капитан сбросил с ног сандалии. - Надеюсь, ты
знаешь, что с ними надо делать. Или в красной России каждый сам себе чистит
обувь?
- Да, там каждый сам чистит обувь.
- Заткни свою глотку! Говори: "Есть, капитан", - и все! Понял?
- Хорошо, есть, капитан!
- Пошел вон!
Когда я принес ему вычищенные сандалии, он повертел их в руках,
улыбнулся, поманил меня к себе пальцем. Обрадованный, что все-таки растопил
его черствое сердце, я подошел поближе. Он размахнулся и ударил меня
подошвой по щеке. Это несправедливое наказание так ошеломило меня, что я
застыл, держась за щеку рукой.
Капитан улыбнулся и спросил таким тоном, будто ничего особенного не
случилось:
- Ты знаешь, за что я тебя ударил?
Я помотал головой:
- Нет, капитан.
- Исключительно с педагогической целью, чтобы ты знал, что в любой
момент я могу оторвать тебе голову или швырнуть за борт акулам. Можешь идти
и, учитывая это, исполнять свои обязанности. - На его добродушном лице
светилась такая добрая улыбка, было такое участие, что я подумал: не
показалось ли мне все это? Но тут я встретился с его глазами, холодными,
чужими на этом лице-маске, и все мои сомнения рассеялись.
...Дядюшка Ван Дейк подергал себя за серьгу в ухе, потом схватился за
бороду и сказал:
- Не думал я, что так получится. Все-таки он мне казался не таким
подлым человеком. Наверное, и правда, что он служил у нацистов, тут ходят
слухи. Эти выродки ненавидят вас, русских. Вы им повыщипали перья. Но ты не
вешай носа на фальшборт. Вот пойду сейчас и скажу ему, что ты мне как сын!
Ну, если получишь пару оплеух, то это пустяк. Мне тоже влетало по первое
число, когда был юнгой...
Я мыл посуду, а он рассказывал, как служил юнгой на пароходе, который
доставлял из Англии кое-куда контрабандой опиум, и какой зверь был у них
старший помощник.
- Он тоже грозился сбросить меня за борт. Но, видишь, ничего не
получилось, - заключил он и похлопал меня по плечу. - Все же будь начеку. Не
давай ему никаких поводов. - Он вытащил карманные часы. - Ого, пора нести
сандвичи и виски. Постой, я это сделаю сам.
Вернулся кок с подбитым глазом.
- Ничего, парень. Я его предупредил, что акулы едят не только матросов
и юнг... Глаз - это пустяк, он просто смазал меня так, ну, чтобы поддержать
свое звание. Все-таки капитан...
Помолчав, дядюшка Ван Дейк сказал мечтательно:
- Кончим этот рейс, получишь ты свои деньги. Насчет этого не
беспокойся, рассчитается пенни в пенни. Я тоже кончаю болтаться в этом
парном море. Поедем вместе ко мне домой. Погостишь, а потом и подашься на
Родину...
Проходили дни и ночи на "Орионе". Я старался вовсю. Капитан улыбался и
говорил ласково:
- Из тебя мог бы выйти неплохой матрос, если бы... - при этом он кивал
за борт и улыбался.
- От его улыбки прямо мороз по коже, - говорили в матросском кубрике.
- Такой из костей родного отца домино сделает.
- Ты, парень, не особенно задирай форштевень, - учили меня, - на море
капитан, да еще на таком корабле, как наш, выше самого господа бога. Бывали
случаи, когда днем был человек, а ночью - весь вышел...
- Таких надо в тюрьму сажать, - сказал я.
Матросы захохотали, а когда смех стих, кто-то с верхней койки сказал:
- Эх, бедняга, ты совсем не знаешь жизни. Разве можно у нас идти против
капитана! В лучшем случае останешься без работы, а ему все равно ничего не
будет...
Я стоял и смотрел на желтые, потерявшие блеск, сморщенные теперь
сандалии. Во мне все кипело. Припоминались все обиды. Я решил, что больше не
буду подчиняться ему и даже скажу, чтобы убирался из моей палатки. Тут я
вздрогнул: в палатке зашуршала морская трава, затем я услышал протяжный
зевок и голос. Он говорил так, будто ничего не изменилось.
- Эй, кто там?
Я промолчал.
- Ты что, глухой, скотина!
Я не отозвался и на этот раз.
Он сел и высунулся из палатки. За ночь лицо его осунулось и обросло
ярко-рыжей щетиной. Увидав меня, капитан усмехнулся:
- Фома! Вот радостная встреча! Мне показалось, что мое предсказание
сбылось, ты наконец-таки попал в брюхо к акулам, как твой покровитель Ван
Дейк. Не горюй, это от тебя не уйдет. - Он помолчал, насмешливо рассматривая
меня ледяными глазами, потом спросил. - Ты что, забыл свои обязанности? Вода
прополоскала твои мозги? Ну, живо! Туфли!
Мне стыдно вспоминать про эти позорные минуты. Вся моя воля, решимость
куда-то делись. Или это сказалась сила привычки, но я нагнулся, взял
сандалии и подал их ему.
Он сказал:
- Мне плевать на то, что ты думаешь обо мне. Но ты - мой слуга, и я
научу тебя подчиняться! Этот паршивый остров остается для тебя кораблем, а я
капитаном. Запомни это! Подойди ближе! Ну! - Он размахнулся сандалием.
Я отскочил.
Тогда он сказал, надевая обувь:
- В следующий раз получишь вдвойне. А теперь пойди и принеси мне
завтрак, я не ел весь день. Пару орехов. Лучше всего, если ты сорвешь вон
те. Да поищи, чем их вскрыть. Погоди! - сказал он, застегивая пряжки
сандалий. В его голосе была непоколебимая уверенность, что я со всех ног
брошусь исполнять его приказание. - Тут недалеко, - продолжал он, - я чуть
не напоролся на гвозди, торчат из шпангоута. Гвозди медные, выдерни, будут
вместо ножа, а шпангоут убери с дороги. Кто-то до нас, лет за пятьдесят,
тоже потерпел здесь аварию, теперь не делают таких гвоздей. Ну, живо!
Я стоял, не двигаясь, смотрел в его белесые, змеиные глаза, и во мне
что-то твердело, исчезал страх. Краска стыда залила мне лицо, когда я
подумал о своей последней лакейской услуге этому человеку.
Он почувствовал происходящую во мне перемену и, так же улыбаясь,
вытащил из кобуры висевший на поясе парабеллум. Подбросив его на ладони, он
спросил:
- Ну, будут орехи?
В горле у меня пересохло.
- Нет... Не будет орехов. Все!
- Бунт? Ха-ха! Я же убью тебя. Нет, я буду стрелять в живот, затем
спихну в воду, вон той красавице. - Гладкую поверхность лагуны разрезал
острый плавник акулы. - Последний раз предлагаю: либо ты будешь служить мне,
как собака, либо... - он направил на меня пистолет, - подойди, получишь пару
затрещин в наказание, и мы покончим на этом.
До него было не больше пяти шагов. Потупясь, я стал подходить к нему.
- Ну вот и уладили восстание на атолле, - он стал снимать сандалий.
В это время правой ногой я пнул его по руке с пистолетом. Вернее, хотел
пнуть, да промазал. Он разгадал мой замысел. С необыкновенной быстротой
Ласковый Питер откинулся в сторону и вскочил, пытаясь нанести мне удар в
лицо. Я так же увернулся, и он, потеряв равновесие, чуть не угодил в лагуну.
Он стоял, вскинув руку с пистолетом, балансируя на одной ноге на глыбе
коралла, и смотрел в воду. Я увидел на его лице ужас. К берегу плыла акула,
ее можно было разглядеть всю, словно отлитую из меди; казалось, и она
смотрит на Ласкового Питера и ждет. Мне стоило только чуть-чуть подтолкнуть
его. Но я не сделал этого. В те несколько секунд, глядя на его искаженное
страхом лицо, я даже испугался за него и протянул было к нему руку, чтобы
поддержать. Но в это время он поборол силу, толкающую его в пасть к акуле, и
спрыгнул на песок.
Тяжело дыша, капитан поспешно отошел от воды. Пот каплями катился по
его побелевшему лицу. Повернулся ко мне и, целясь в живот, нажал на
спусковой крючок. Пистолет, это был "вальтер", не выстрелил.
Ласковый Питер выбросил патрон. И опять только что-то скрипнуло в
пистолете. Бормоча ругательства, он стал вытаскивать обойму. Я нагнулся,
схватил горсть песку и швырнул ему в глаза. Он закрыл глаза рукой и старался
зарядить обойму, а я все швырял и швырял ему в лицо песок. Все-таки ему
удалось перезарядить пистолет, но тот опять не выстрелил. Видно, в него
набилось песку. Поняв это, капитан стал гоняться за мной вокруг палатки и
между пальм. Но тут преимущество было явно на моей стороне. Я легко
увертывался от него и несколько раз угодил в него кусками коралла. У него
были рассечены лоб и щека. Наконец он остановился, тяжело дыша и пожирая
меня ненавидящим взглядом.
Так мы стояли с минуту, отдыхая и оценивая силы друг друга. Конечно, он
был сильнее меня, пока не выдохся, и мне пришлось бы худо, попадись я ему
тогда в руки, но сейчас, пожалуй, я справился бы с ним. На "Орионе" я часто
боролся с матросами и не редко выходил победителем, умел и боксировать. Но о
честной драке с этим негодяем не приходилось и думать, и поэтому я с опаской
поглядывал на его волосатые руки.
Он уже дышал ровно и зловеще улыбался. Теперь силы были опять на его
стороне. И он, понимая это, стал медленно подходить ко мне. Только тут я
понял, в каком трудном положении оказался: позади меня была лагуна, слева
коралловая глыба, уйти я мог, только бросившись прямо на противника, а он
уже замахнулся "вальтером", как молотком, целясь мне в голову.
- Ну вот и тебе крышка! Теперь ты не уйдешь! - злорадно шептал он,
подступая ко мне.
Как быстро работает голова в такие минуты!
У меня появилось с десяток вариантов, как вырваться из этой ловушки, но
все они никуда не годились. И тут я вспомнил про нож. Выхватил его из
кармана. Щелкнула пружина, выбрасывая лезвие. Я стал подходить к нему
мелкими шагами.
Он сказал свистящим шепотом, тараща глаза:
- Ты сошел с ума! Тебя же повесят за это! Убийство капитана! Уйди!
Хватит. Я погорячился. Я же знал, пистолет испорчен. Только хотел тебя
напугать. - Глаза его стали обыкновенными, человеческими, умоляющими.
Он врал, я знал это, но у меня не поднялась рука на него - жалкого,
трясущегося от страха.
- Бросьте пистолет!
- Пожалуйста. Сейчас им только заколачивать гвозди или разбивать
улиток. - Он бросил "вальтер" себе под ноги. - Бери, если хочешь. Я дарю
тебе его. Ты держался совсем не плохо. Я не знал, что ты такой. Давай жить
как добрые соседи, как достойные белые люди. Вот. - Он отступил на полшага и
протянул руку. - Давай скрепим нашу дружбу крепким пожатием!
У меня хватило ума не пойти на эту предательскую уловку. Дядюшка Ван
Дейк показывал мне этот прием. После такого "дружеского" пожатия можно было
остаться без руки и оказаться в лагуне, не помог бы и нож.
- Ну, дай же мне твою руку! - Он чуть подогнул ноги, готовясь к прыжку.
Я сказал:
- Ничего у вас не выйдет, я и этот прием знаю. Можете только получить
нож в бок.
Он оперся руками о колени и покачал головой.
- Нехорошо не верить честным намерениям.
Теперь он замышлял что-то новое, хотел припомнить какой-то незнакомый
мне прием. Я сказал:
- Если вы прыгнете, то нож войдет вам в брюхо.
Он усмехнулся:
- Ты не терял время на "Орионе". Но что же мы будем делать? Вот так
стоять целый день?
- Как хотите. Но если вы нападете, то пощады не будет. Это знайте!
- Хорошо, мой благородный друг. Я учту это. - Он поднял пистолет. -
Все-таки надо бы позавтракать. У меня закружилась голова с голоду. Как
насчет орехов? Давай устроим пиршество по случаю перемирия!
- Пируйте один. - Я подошел к палатке, сорвал ее с кольев, взял и
"одеяло".
- Ты уходишь? - спросил он, и желваки заходили на его скулах. - Чем
тебе не нравится это прелестное место?
- Тем, что вы здесь.
- Окончательный разрыв?
- Да! И попробуйте только сунуться на мою сторону!
- Так, так... - он стал ругаться, угрожать.
Посматривая на него, я сворачивал парусину.
Ласковый Питер передохнул, помолчал и сказал с возмущением:
- Но мне будет холодно ночью! Вдруг пойдет дождь.
- Не мое дело, - сказал я и швырнул ему "одеяло".
Удалялся я от него, переполненный гордостью и радостью победы. Как бы я
хотел, чтобы дядюшка Ван Дейк видел наш поединок!
Под чужими звездами
Как хорошо мне было шагать по берегу океана, держа в одной руке
палатку, в другой бамбуковый шест, найденный мною для остроги. Возле воды
песок был влажный, утрамбованный волнами, и кусочки коралла и острые обломки
раковин не резали подошвы моих босых ног.
Солнце давно перевалило через атолл и готовилось опуститься в синюю
воду. Я спешил уйти подальше от своего первого лагеря и выбрать место для
ночлега. Очень хотелось есть, надо было сорвать пару кокосовых орехов до
того, как солнечный диск коснется воды. Ведь в тропиках почти не бывает
сумерек. Скроется солнце, запылает небо алыми и золотыми красками. Небесный
пожар быстро гаснет, воздух сереет, будто все предметы заволакивает дымкой,
зажигаются звезды, и внезапно наступает черная тропическая ночь.
Чтобы как-то излить радость победы, все еще бурлившую во мне, я стал
насвистывать залихватский мотив песенки, которую в веселые минуты распевал
Чарльз, аккомпанируя себе на банджо. Песня была про жестокого капитана, с
которым расправились моряки. Все, что в ней говорилось, как нельзя лучше
отвечало моему настроению, и я запел:
Много раз плясали мы на рее
С пеньковым галстуком на шее.
Пусть теперь попляшет он, ребята,
Вздернем мы сегодня старого пирата!
Перед самым моим носом просвистел орех и шлепнулся о песок. Я отскочил
и поднял голову, из кроны пальмы вылетел второй орех и упал рядом. Орехи
были недозрелые, с темно-зеленой корой, такие сами не падают. Кто же их
срезал? Именно срезал! Я видел, что срез на толстой плодоножке был косой и
гладкий.
Опять сердце у меня застучало тревожно и радостно: "Неужели еще кто-то
Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг