______________
* Иероним - католический святой; сюжет многих известных картин.
** "Преображение Христа" - картина Рафаэля.
Нет сна. Уныние, как червь, заползло ему в душу, точит ее. "Еду, -
думает Константин, - возвращусь восвояси, куплю полоску земли, сделаюсь
пахарем: только не живописцем. Пойду в матросы, стану учиться лазить по
веревкам. Свалюсь - тем лучше! Упадет не художник. Не хочу быть маляром. Мне
сделаться Рафаэлем! Мне! И я мог на это надеяться, об этом мечтать?..
Недаром же мечту зовут безумием. Не хочу быть маляром, не хочу, тысячу раз
нет, нет! Нет!.."
Дитя! Так встретил он первое сомнение, которое потрясло великолепное
здание его надежд! Где же былая отвага? Где вера в будущее? Где смелые
попытки? Где все, все, что прежде лелеяло, нежило, ублажало его беспокойного
младенца-вдохновение? Куда скрылась эта баловница-няня, надежда! Натворила
бед, старая обманщица: нашептала сказок и бросила дитя без присмотру!
Игрушка его разбилась вдребезги. Бедное дитя! Что-то с ним будет!
Проходит день, другой, а Константин еще в Риме и уже не думает менять
кисти на плуг; всякий день ходит он любоваться и отчаиваться перед Рафаэлем,
но уже деятельность сменила уныние. Душа его рвется к недосягаемому.
"Умру, - думает он, - но не отступлю!" И подлинно! О, он чуть не умирает над
работой. Опытные художники дивятся его неслыханным успехам, изумляются перед
смелостью его очерков.
Не знаем, до какой степени ожили прежние дерзкие надежды нашего
художника; только он снова стал глядеть в будущее, как орел глядит на
солнце.
Товарищи мало видали Константина; он проводил жизнь в своей мастерской.
Да и что это была за мастерская! Чудо, да и только! Комнатка, кажется,
немудреная, но как все в ней хорошо, как светло, как радостно! Бывали ли вы
в мастерских у художников? Видали ли вы этот артистический беспорядок,
который, может быть, и неизбежен при условиях постоянного занятия, но
который в то же время до крайности разочарователен для случайного зрителя. У
Константина этого не было, однако же и он беспрестанно работал и часто от
одной работы переходил к другой; и у него везде лежали краски, готовые
холстики и прочая; все это было под рукою, но все было как-то у места; все
было опрятно вычищено, вычищено на загляденье; простая, более чем скромная
мебель его была так искусно расставлена, приспособлена к употреблению и к
самой комнате, что вы бы не заметили, чего в ней недостает, чтобы достигнуть
идеала роскоши. Хотите ли полюбоваться на какую картину? Она именно стоит в
том свете, который выставляет ее лучшую сторону. Ищете ли чего-нибудь на
полке, заваленной книгами, оглавление бросается вам в глаза, вытащить каждую
книгу всегда можно, не повалив другой.
- Чудный человек этот Кости! Исступленный художник, а порядок ведет,
будто брюзгливая старуха-хозяйка, у которой полдюжины служанок пляшут под
клюкою! Ну, слыханное ли дело, чтобы наш брат живописец умел порядочно
прибирать мастерскую, вычищать свои кисти!
Такова была общая молва товарищей о Константине, и часто ему самому
задавали затруднительные вопросы. Удивляясь скорости, с какой шла
обыкновенно его работа, не раз спрашивали:
- Ты, никак, обметаешь мастерскую?
- Никогда, - был ответ.
- Да у тебя - нигде ни пылинки!
"Видно, улица не пыльна, на мое счастье", - думал Константин и снова
углублялся в свое занятие. Он вел самую беспечную, счастливую жизнь, ни о
чем не думал, а вокруг него все делается, что нужно. Краски не переводятся
на палитре; нужно ли ему переменить цвет, другая палитра будто под руку
подвернется. Иногда он выйдет, оставив все в беспорядке, возвращается, - все
на месте, все прибрано, и кисти все вымытые, вычищенные, будто напрашиваются
на новую службу; и любо молодому художнику приниматься за работу, в ней для
него одна только поэтическая сторона, о вещественной ему нет заботы.
Кто же хозяйничает за него? - спросите вы, а он об этом так же мало
ведает, как и мы с вами. С тех пор как он поселился в этой мастерской, никто
туда не входил в его отсутствие. Он, правда, уговорился было с хозяевами,
чтобы иногда присылали почистить и поприбрать его мастерскую, по его
востребованию; но вот прошло, как мы сказали, уже три месяца, а мастерская
не требовала прибору: чиста, светла, ни пылинки на мебели, ни пятна на полу,
а кисейные занавески будто из снега вытканы. Что за чудо! - подумал бы
всякий; но Константину некогда думать. У него одна дума - в ней тонут все
прочие помышления, за нею гонится он, как другие гоняются за счастьем; да,
впрочем, ему ли кручиниться о том, что с его пути счищают грязь, сглаживают
неровности, сдвигают камни?
Рассеянный, как все художники, в пылу создания он даже иногда и вовсе
не замечал странного, неожиданного пособия, какое находил он в порядочном и
удобном устройстве его живописного хозяйства, - а когда какое-нибудь
обстоятельство и останавливало его невероятною случайностью, то через минуту
он или забывал об этом, либо уверял себя, что все это сам приготовил,
прибрал. Одним словом, хорошо жилось Константину, и он сдружился с этой
жизнью, как беспечное дитя, не исследуя причины всякого действия: это было
не по его части.
Прибежал Константин в мастерскую. Работа ждет. Да ему теперь не до
работы: на устах поцелуй Беппы; в глазах образ Беппы, а на сердце опять-таки
Беппа! Что делать? Не приковать ли поскорее к полотну эту безотвязную Беппу?
Славная мысль!.. Константин ухватился за кисти, вытащил запасный
холстик, натянул и принялся за дело. В раздумье, как всегда, он не глядя
взялся за палитру, начал - и плюнул. Тьфу, пропасть! Глаза вышли лиловые, а
брови зеленые! Смыл, начал опять, какой-то краски недостало: искал, не
доискался. Несносно! Художник разбил палитру, топнул ногою с досады и,
забывшись, готов был разворчаться на прислугу, да кстати вспомнил, что вся
его прислуга ограничивалась одной его особой. Он дивился своей забывчивости,
особенно потому, что с ним этого никогда не бывало, как мы уже сказывали: у
него был заведен такой чудный порядок, что он только и знал, что писал, а
остальное делалось само собою.
"Несносно!" - повторил он в видимом смущенье и с неудовольствием ушел
из мастерской прямо на рынок; видно, хотел еще раз взглянуть на миловидную
Беппу.
Воротился - нашел все в таком же беспорядке, в каком оставил. Порядок
не удивлял Константина: ему казалось, что все именно так было, как быть
должно; но отсутствие этого порядка жестоко его озадачило. Не будь этого
порядка прежде, он бы и не подумал его требовать или, может быть, сам бы
приложил, хотя изредка, руку ко всему, что требовало особенных попечений. А
теперь баловня-художника будто обдало холодом. Куда девался порядок? - А
откуда он брался? Константин бьет себя по лбу, и чем больше думает, тем
больше недоумевает. Но дума думой, а дело делом. Работа не ладится;
решившись ее отложить, он собрал кисти, краски, палитры - опять беда: не
знает, куда положить.
"Да куда же я прятал все это вчера, третьего дня, всегда?"- чуть не
плачет наш художник. С горя и с досады принялся опять за портрет Беппы; на
этот раз он устранил все мелочные препятствия, заранее расправил все нужные
краски и с улыбкой на устах при мысли о маленькой Беппе принялся на память
чертить ее портрет. О! В этом случае он крепко надеялся на свою память.
Начал и вывел черные глазки на диво! Вы бы подумали, что выглядывает
живая Беппа. И лоб удался, и брови, и черные волосы в меру облегли свежие
щеки и ямки на щеках. Носик чудо! А вот и крошечный малиновый ротик, который
раздвоился, будто спелая вишня, и лукаво манит другие уста. Над ним больше
всего хлопотал живописец, вероятно из благодарности. Свежее закипело в нем
воспоминание о поцелуе, когда он набросал милые черты; забылся: вот, думает,
выпрошу другой поцелуй, наедине еще будет слаще... Помутилось в глазах у
Константина, сердце таяло в неведомом упоении... вдруг... что-то хрупнуло,
затрещало - и мигом Константин очутился на полу. Изумился он, хотя дело
сделалось очень просто; под ним изломался стул прапрадедовских времен,
купленный им из кучи старого хлама за несколько паолов [*]. Давно ли
Константин был убежден в прочности своей мебели, как будто бы она только что
вышла из мастерской какого-нибудь римского Гамбса? [**] У него еще никогда
ничего не ломалось, нужно было стулу обрушиться в ту самую минуту, когда он
блаженствовал, мысленно целуя Беппу, когда он, может быть сближая ее со
знаменитой Форнариной [***], восхищался этим неожиданным пополнением к цели
его рафаэлевских стремлений?
______________
* Паоло - серебряная монета, имевшая хождение в Папской области.
** Гамбс - глава знаменитой в то время мебельной фирмы.
*** Форнарина - в переводе с итальянского - булочница, дочь булочника.
Под этим прозвищем была известна возлюбленная Рафаэля, служившая моделью
многих прославленных его картин.
Сердито ворча сквозь зубы, Константин встал, оправился, но еще с минуту
не решался подойти к портрету Беппы. Он совестился перед ним, как перед
живой Беппой. Недаром же он был одержим художническим пылким воображением!
Наконец собрался с духом, подошел. Взглянул - и руки опустились. Что же
бы вы думали? Перед ним на полотне плутовские глазенки Беппы, ее нос, ее
вишневый ротик, все черты лица точно ее, изумительно сходные, если
рассматривать каждую поодиночке, но взгляните на целое, и вы увидите не
портрет Беппы, а карикатуру на бедную Беппу... И какую же злую карикатуру!
Удивительно, не правда ли? Каково же было на это смотреть Константину!
Протирает глаза, то с той стороны посмотрит, то с другой подойдет; но
как ни глядит, всё выходит одно и то же, и волшебный сон о Форнарине
рассеялся как дым перед горькой вещественностью. "Мне ли думать о
безнадежной любви, когда я не умею даже намалевать плохого изображения своей
красавицы!" - вот что высказала горькая ироническая улыбка на лице
приунывшего художника.
III
С той поры у Константина пошла разладица в мастерской: чего ни
хватится, во всем оказывается недостаток; за что ни возьмется, везде
неудача. Равендук [*] попадется то гнилой, то узловатый; в покупке кармина и
ультрамарина [**] его надувают продавцы; масло либо подмешано, либо с
отстоем; палитры ломаются в руках, словно сдобные сухари, а кисти лезут, как
волосы больного после горячки, да мало ли еще бедствий могут постигнуть
живописца в бесчисленных мелочах, которые все, однако же, очень важны для
его занятий?
______________
* Равендук (гол.) - холст.
** Кармин и ультрамарин - ярко-красная и синяя краски.
Маэстры и товарищи не узнают более ни работы, ни мастерской
Константина. Все, что он ни пишет, вяло, безжизненно, будто отражение его
тайного уныния; идеи не ясны, колорит подернут каким-то мраком, одним
словом, та же кисть - да не та же мысль, а главное, не та же смелость в
выполнении. А мастерская Константина? Боже! Какая разница с тем, что она
была прежде! Беспорядок, всюду клочки полотна, изорванного с отчаяния, серые
слои пыли, лохмотья на мебели, потускнелые стекла, пожелтевшие гардины, и
всё и вся в самом жалком положении, несмотря на то, что Константин стал
несравненно прибористее и уже действительно делал усилия, чтобы поддержать
прежнюю славу своей мастерской. Ничто не помогало. Над ним смеялись
товарищи.
- Видно, брат, тебе надоело хозяйничать. А сгоряча ретиво было
принялся! Да невмоготу - не выдержал!
Каково же было ему слушать подобные замечания, которые, как хорошо знал
Константин и ведаете вы, мой читатель, были совершенно изнанкою истины!
Поневоле призадумывается наш художник, и всё как ни думает, не придумает
толку. Непостижимо!
Надежды его начали гаснуть, а исцеления не предвиделось.
Но в то самое время, как дела Константина по художественной части
принимали такой печальный оборот, любовные дела его процветали. И он уже мог
говорить "моя Беппа", и его Беппа поспорила бы с красным солнышком, когда
Константин по условию поджидал ее у каких-нибудь развалин. Только скоро ни
любви, ни поцелуев Беппы недостало, чтобы пополнить ужасную пустоту. Мрачно
становилось внутреннее небо художника, яркие звездочки надежд его редели,
бесцветность, бесцелье будущего пугали его. Наконец дошло до того, что
проходят целые дни и он не ищет Беппы, даже не думает о ней! Ему не до нее.
Он чего-то ждет не дождется; что-то зовет не дозовется!
Но вот голос души его услышан, и снова нахлынули давно небывалые
вдохновения. Константин в восторге; он спешит ловить налетных гостей и
приголубить их честной, трудолюбивой беседой. И снова повезло Константину; и
хотя еще не то чтобы совсем на прежний лад, но жить и работать стало легче,
и веселее. И стал он замечать чудные перемены. Посмотрит: то уголок
приберется, то другой, то гардина будто выцветится, то между дурными
красками начнут появляться хорошие. А там, глядит, и пыль начала пропадать,
будто ветерок сдувает невидимым крылышком; а там и комната веселей стала;
стекла просветлели, виднее стало работать.
Таким образом, постепенно и почти незаметно, все приходило в прежний
порядок. Мало того, и мысли стали послушнее ложиться на полотно, краски
стали мягче и вообще материальная часть снова перестала озабочивать
живописца; но со всеми этими переменами глаза и мысли Константина свыкались
не вдруг, в них соблюдалась такая строгая постепенность, что он никак не
умел отдать себе отчет, каким образом произошло преобразование, и только
тогда успел изумиться, когда все пришло в прежний порядок.
"Странно!" - подумал тогда Константин и начал размышлять об этом
непостижимом обстоятельстве, да вдруг, откуда ни возьмись, навернулась идея,
из которой составился план, для большой картины, чудный план, за которым
давно и тщетно гонялся наш художник. Вдохновение промолвилось, вспыхнуло.
Прочь все посторонние думы! Скорее скромный халат, кисти, краски, живо за
работу!
Закипела работа. Не успеет художник обдумать фигуру, и она, будто по
писаному, стелется на Полотно, выдается обманчивым барельефом и, словно
живая, вдыхает в себя все страсти, перечувствованные за нее художником.
По-видимому, труд начат под счастливым созвездием. Константин видит уже в
нем высокое подножие своей грядущей славы. В этой картине, как в
микроскопическом зеркале, он провидит себя гигантом, и в то же время, как
дитя, он смеется и плачет, и задумывается и пляшет перед своим сокровищем!
В картине все его думы, в ней его любовь, к ней его мечты, в ней его
божество, в ней его жизнь и смерть также, при малейшей тени сомнения!
Внешний мир забыт: что ему до мира? Художник бросается в свое создание,
будто в бездну пламени, в ней он погибнет или из бренного пепла возродится
бессмертным фениксом. На колени перед таким трудом! То мученический
костер, - из него лучами восходит над человечеством золотое сияние гения!
Наш Константин, как орел-птенец, пробует размах своих крыльев, картина
его приходит уже к концу: восторженные хвалебные речи знатоков журчат ему
сладостным потоком счастья, в котором он почерпает новые, упоительные
надежды. С лихорадочным волнением поспешает он довершить свой труд.
Недостает еще двух фигур в его картине, одна из них женская. Он медлил
составлением этой фигуры, ею хотел он увенчать целую работу и силился
изобрести для нее такую позу, которая бы открыла нечто новое в искусстве
пластической расстановки и в то же время изумила бы верностью с природой.
Сто раз уже начертал он ее в воображении и не один раз покушался вылить
мысль свою на полотно; но самая важность, какую он придавал исключительной
позе этой фигуры, связывала ему руки; он не доверял самому себе и, зная свой
пылкий характер, боялся уныния, которое сделалось бы неизбежным следствием
первой неудачи. Таким образом несколько дней прошло в недоумении, работа
остановилась. В безмолвии Константин проводил целые дни перед своей
картиной, воображение его ворочало вечную скалу Сизифа. Однажды он вдруг
схватил себя за голову и опрометью бросился вон из мастерской.
"Беппа! - думал он. - Одна Беппа может меня выручить! Как не подумал я
об этом раньше!"
И с эгоизмом мужчины, помноженным на эгоизм художника в пылу создания,
он бросился отыскивать забытую Беппу в пользу той самой картины, для которой
он забывал ее! Сначала на него подулись, потом поплакали, потом посыпался
град упреков, но увы, в то самое время, когда женский гнев доходит до высшей
ноты своей хроматической гаммы, любящее сердце нередко уже подписывает
тайком мирный договор. Так уж созданы женщины: не верьте их любви, покуда
есть возможность, но раз уверившись - не верьте их гневу! Надувают,
голубушки! У них есть сердце только для милого; а против милого - есть
только любовь, слова, слезы... и еще любовь... и опять слезы...
Константин опять в мастерской, но уже не один; с ним Беппа, добрая,
снисходительная Беппа готова покориться всем художническим прихотям своего
Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг