ФЛАНГОВЫЙ СОЛДАТ
Тут вот и начинается.
Последняя звезда висела к заре, как светлая слеза на девичьей румяной
щеке, вот-вот упадёт в синюю чашу, на которой незримой рукой наведены такие
хитро-причудливые узоры.
Молодой показалась земля Михайле в то утро, как вышел из дому.
Идёт он по дороге, и кажется ему, что позаодаль её вместе с ним идут, не
отставая, кусты бредовника и ольшняка и хилые берёзки провожают его на таком
безлюдье и тишине, завернувшись с головами в туман.
Чуть версту отмахал Михайла и остановился:
-- Экий же старый я Фалалей! Гляди-тко, что вздумал!
Но как возвращаться назад на этот раз?
Хоть тянет в самый нос хлебный дымок от села и слышно, как залучает в
ночном пастух лошадей, по росе отдаётся конский топот и храп, только не
видно ещё ничего за туманом, плотно припал он к земле, до времени, видно, от
Михайлы что-то скрывая, только вдалеке уже выставились за туманом красные
рожки и мелкие облачка, похожие на библейское Амосово стадо, бегут с золотой
горы, светлое руно роняя на землю.
Встал Михайла на колени, вспомнил Филимонову молитву, положил широкое
знаменье и стукнул о землю лбом:
-- Простите, добрые люди!
Мыкнула Михайле в ответ из села первая корова, выходя из дворовых ворот,
скрипнули на петлях калитки, а с синей горы из-за леса закхакала сначала
словно с того света Михайлова старуха, а потом молодо закуковала кукушка,
отливая свои серебряные "ку-ку" на далёкие версты.
Считал, считал за ней Михайла, сбился со счёта и рукой махнул в её
сторону:
-- Пустое кукушка кукует! Годик, может, не то два от силы, а там и на
покой!
Скрипнули Михайловы лапоточки, и перед ним в дальнюю сторону побежала по
кустикам дорога, то загибая за них и прячась от Михайлова глаза, то вдруг
покорно вытягиваясь на далёко в струнку, жёлтая, с подорожником с краев,
похожим на ребячьи ладошки.
Ничего больше Михайла не видит на скором ходу, только, взбивая за ночь
осевшую пыль, прошёл пустоша, вошёл в тёмный лес, чинно стоят сосны и ели,
словно староверы за утреней, сложивши на груди руки и чуть наклонивши головы
вниз, вышел внезадоль на поле, загорелся к вечеру в стороне на большой горе
Чагодуй пузастым куполом, похожим на семенную луковицу, и под ним четырьмя
маленькими куполками собора засияли издали железные городские крыши,
крашенные под сурик и охру, причудливо ударила в глаза непривычная каменная
стройка с большими окнами казённых зданий, пылающими в косматых лучах
пролитой в них с неба зари...
Глянул Михайла на купол, положил крест на ходу и свернул с большака на
просёлок, который бог знает куда уводил, ни разу и раньше Михайла, когда
стрелял за христовым куском, не видал этой дороги, а тут словно кто сунул
под ноги, провела дорога немного по полю и скоро, словно в испуге, шуркнула
в лес, по лесу стрелой стрельнула, опять выбегла в поле, ловко по ней у
Михайлы загребают лапотки, обутые по свежим портянкам: ночь прикрыла дорогу
чёрным крылом, а Михайла, видно, потерял и усталь и страх.
* * * * *
К утру столько места отмахал, что и самому стало вдиво: Чагодуй уже
давно за плечами, и сторона пошла незнакомая, овражистая, если пахать, так
намучаешься с таким местом хуже, чем с непокорной женой, а деревни и сёла
редко-редко мигнут по пути где-нибудь с пригорка, только всё в стороне,
словно нарочно сторонятся Михайлы, и избёнки издали чуть кивнут князьками и
опять ухоронятся в ветки за зелёный лист, в котором просвечивает только
глубокое небо да серебрится лёгкий пух облаков.
В одном месте только бы Михайле выйти из леса, глядит, бежит ему
навстречу с опушки человек что есть духу и на бегу ещё машет рукой.
"Ну, -- думает Михайла, -- кого-то бог несёт, на кого насунешься, а то
пойдут без толку разговоры: пожал что, стану лучше за куст!"
Но не успел Михайла с этой мыслью и шагу ступить, как человек тут уж как
тут.
Удивился Михайла: солдат, бравый такой солдат, словно с парада, и усы за
ухо, и в зубах козья ножка, хотя, видимо, беглый.
-- Здравия, -- зыкнул, -- желаю!
Сапогом даже прихлопнул и к козырьку приложился.
-- Доброго добра, служивый человек, -- Михайла ему отвечает, -- бежишь
от кого али кого догоняешь?..
-- Белый царь, -- говорит солдат, -- онамеднись на турка вышел, а я вот
по казённому делу тут к одному человеку бегу, да боюсь, что его не застану!
-- А что за человек такой? -- спрашивает простодушно Михайла. -- Может,
я знаю?..
-- Да человек, -- отвечает бойко солдат, -- человек немолодой, с седой
он бородой, со слов он угодник, а с усов он греховодник!
Михайла в немалом смущении посмотрел на солдата и за бороду ухватился.
"Как же так, -- мерекает Михайла, -- как же это такое выходит: царь наш
на турка, вишь, войной пошёл, а тут такой бравый солдат по пустым делам зря
время теряет?.."
-- Не знаешь, грехом, такого? -- с усмешкой спрашивает солдат Михайлу.
-- А что же у тебя за дело такое? -- тихо переспрашивает Михайла, не
ответив солдату.
-- Да дело, конешно, -- смеётся солдат, -- за пень, вишь, задело... об
нём прямым словом не скажешь!..
-- Бывают такие дела... как же, бывают! -- протянул Михайла.
-- Царь наш, вишь, на турка пошёл, так теперь половину солдат у него уж
беспременно перелупят, да ещё хорошо, когда половину, ну, и вышел такой
приказ: чтобы ни одна баба не пустовала и чтобы к новой войне росло в
деревнях пополненье! Понял?..
Михайле бы надо тут малость подумать или притвориться, что не понимает,
а он снял воронье гнездо с головы перед солдатом, как перед барином или
перед каким начальством, и выпалил ему спроста напрямик:
-- Ты уж, -- говорит, -- служивый, не по мою ли грешную душу?
Смолчал бы -- может, было бы лучше, как бы нибудь отнесло или ветром
отдуло, а тут сам навязался; солдат стрельнул на Михайлу, угольной бровью и
ногу отставил, грудь колесом на Михайлу выкатил, ус на полсажени в обе
стороны оттянул:
-- Уж коли судить по бороде да по разговору, так, пожалуй, и да!
Михайла поклонился солдату в пояс и переступил немного в сторонку с
дороги: уж больно страшны усы!
-- Ты сам видишь, -- говорит, -- служивый, старик я маломочный!
-- Точно!
-- Живу, -- говорит Михайла с поклоном, -- в бедности: дорого ли
возьмёшь за канительное дело?..
-- Дело, говорю тебе, -- подбоченился солдат, -- казённое, я, може, за
него отличие получу, ну а, впрочем, если сверху лишков, так что ж с тебя
взять?.. Горсть волос!
-- Спаси Христос, -- кляняется Михайла, -- ну а всё же... на дармовщинку
всё хуже выходит, потому и сладиться заранее лучше!
-- Да скажу тебе прямо: не дороже денег!
Сплюнул солдат и козью ножку придавил на дороге.
"{{На душу христианскую метит, табакер}}, -- уныло соображает
Михайла, -- на душу метит!"
-- Есть, -- говорит, -- у меня, служивый, целковик -- в кои-то веки
ходил на богомолье, так нашёл на дороге, когда по ней какой-то купец на
тройке проехал, взял было тоже с собой на всякий греховый случай, а уж тебе
не жалко -- отдам!
-- Давай, -- протянул руку солдат, -- если не фальшивый -- возьму!
-- Вот, спаси те Христос!
Заторопился Михайла, и руки у него от радости задрожали, что о душе
солдат не заводит никакого пока разговору, достал из-за пазухи красный
платок, завязанный с кончика в узел, развязал и подал солдату монету.
-- Важный целкаш! -- повертел солдат целковик на свет. -- Только вот с
орла какой царь, не видать, да видать, что не наш! Важный целкаш, хотя с
краю провёрнута дырка!
Жалко Михайле было целковый, да нечего делать, пускай!
-- Скидывай теперь архалук, - строго говорит солдат, -- надевай мою
шинеленку! В каком порядке живёшь и какое названье будет селу?
-- Село Чертухино, сынок, а живу по леву... третий дом будет от края, --
перепугался Михайла ещё пуще, вылезая из своего армяка, видно по всему, что
дело не на шутку: как бы до души на добрался!
-- За здравье как поминают?
-- Кого, сынок?.. Меня-то?.. Михайла, батюшка ты мой, Михайла.
-- Да тебя-то за здравие поминать -- попа только тревожить... пора бы
уже за помин... я говорю про казённое дело, -- крутит, крутит солдат ус, а
он от этой закрутки становится будто ещё длинней и пушистей, -- по казённому
делу отвечай!
-- А-а, батюшка, -- Марья, родимый мой, Марья.
-- Вот это так! Ну, да нам всё равно, что Марья, что Дарья, был бы
приказ, нам под замах не попадайся: пах-бах, и готово!
-- Она у меня, служивый, баба молодая... глупая! Как что-нибудь не по
ней, так сейчас в слёзы!
-- Утешим, -- мигнул солдат, -- утешим, и причешем, и вином напоим!
На-ка тебе усы -- давай сюды бородёнку!
"Доберётся, -- похолодел Михайла, -- ох, непременно теперь доберётся!"
-- Бороду, -- говорит, -- мне вроде как жалко! Без бороды мужику нельзя:
без бороды, сынок, ни одного святого нет на иконе!
-- Много ты, старина, понимаешь! -- смеётся солдат.
-- Лик христов свой портить не буду, как хошь! Лик, он -- христов!
-- А ты мне тоже скажи: что там святые, а вот козлы без бороды рази
бывают?
-- Ась? -- похолодел до пяток Михайла.
-- То-то, а говоришь! Это как ты можешь понять?.. -- дёрнул солдат
Михайлу за бородёнку и ткнул ему под нос усы, словно клеем примазал.
"Доберётся после таких слов, -- дрожит Михайла, -- теперь-то уж как есть
доберётся!"
Смотрит Святой: ни дать ни взять с его бородой самый настоящий Михайла,
что значит у человека борода, а про себя, конечно, и не подумал, на что и на
кого же сам стал похож, только видит, что у солдата от смеха скулы ходят, до
того, знать, обчуднел Михайла с солдатскими усами и без своей бороды.
-- То-то, старик! Вот и выходит: у святого на иконе, а у козла в поконе!
Ну, теперь давай сюда палку и... семь вёрст тебе не дорожки! -- говорит
довольно Михайле солдат. -- Без палки меня никто в Чертухине за тебя не
признает!
-- Палочкой-то, сынок, меня мать ещё в малолечестве этой дувала! Жалко
мне палочку, да что делать: на!
-- Молодуха твоя, поди, без палочки на порог не пустит! Ей ведь тоже
известно: у кого палка, тот и капрал!
Несвычно было Михайловым рукам, не знает он, куда их пустые девать,
особливо теперь, в дальней дороге. Как же без палочки быть, всю жизнь к тому
же с ней проходил, даже спал с ней после смерти старухи.
-- Скоро ли, -- спрашивает, -- работёнку управишь?.. Мне ведь, служивый,
ты сам понимать тоже должен, не для приятства или забавы, а к старости чтобы
подкормщик, заступник!
-- А царю -- фланговый солдат! Ладно, старик, мы всё понимаем, не лыком
подвязаны, сделаем, если приказано! Только скорее скорого ничего не бывает,
скоро только вода по весне текёт да к старости жизнь человечья!
-- Правое слово, сынок!
-- Я тебе прямо скажу: трафь теперь по этой самой дороге - пока до места
дойдёшь, белый царь управится с турком и как раз попадётся тебе на обрате!
-- Нет уж, служивый, мы как-нибудь и без царя проживём!
-- Да ты слушай: встренется он тебе на обрате, а ты хорошенько усы
уставь на дорогу, увидит -- непременно тебя произведёт в анаралы. Чудачок!
-- Ой, служивый, чин-то больно высокий! -- Видит Михайла, что шутит
солдат, а по лицу и незаметно: за бородой не видать!
-- Не перелезешь! Ну да ладно, теперь иди себе и не сумлевайся, а как
возворотишь в Чертухино с другого конца, так и будет тут кончик! Смотри,
старина, с дороги только не сбейся!
Не успел Михайла в ответ солдату моргнуть, как от него только пыль с
дороги подолом на Михайлу заворотилась и запорошила глаза.
-- Цела душа в теле, и ладно! -- протёр Михайла глаза, перекрестился и
зашагал не торопясь по дороге, заложивши руки за спину.
Место кругом унылое, неприглядчивое, солнышко садится заплаканное, и
заря промежду леса, как мутная вода, льётся, и облак поодаль идёт, так будто
совсем и не облак, а вылез это из-под моста разбойник и крадётся к Михайле,
вобравши голову в плечи, ни звону колокольного со стороны не слышно, ни
купольной луковинки нигде к заре не видать.
"Сторона, видно, сибирная! -- думает Михайла. -- Видно, тутошний народ и
в бога не верит!.. Ну, да что ж, в самом деле, -- была бы душа только в
теле!"
Так Михайла Святой поменялся на старости лет христовым ликом с прохожим
солдатом, а что это был за солдат и что у него было за казённое дело,
нетрудно и самим догадаться: называть его прямым словом не стоит, а то девки
будут в подолы фыркать, а сметливые люди смеяться!
ВЕСЁЛЫЙ ПОНОМАРЬ
Обошёл Михайла кругом землю или где-нибудь всё же застрял по дороге --
кто его знает!
Можно её обойти или нет, тоже сказано надвое: не верёвочку вокруг пальца
обвить!
По учёному слову так вон выходит, что земля круглее спасова яблочка, оно
и верно -- всё может быть! Кругла-то она кругла, только прямо перед глазами
легла, а что с глаз, то не про нас!
Говорили в старину видалые и разные странные люди, побывавшие в старом
Ерусалине у гроба, что пролегает эта дорога как раз через Ерусалинские
ворота, в которые въехал в святой город Христос на ослице, и дальше уходит в
некую Маравийскую пустынь, к тому самому горючему камню, на котором
спаситель сорок дней и ночей подряд проспорил с бесом гордыни, а потом уж от
этого камня идёт сперва напрямик, а после хоронится в скалах по-за краю
синего моря, уводя в высокие Леванские горы...
Там-то от века под воскрыльями стоит вознесённый престол, и на престоле
в осьмизвёздном ковше хранятся под золотым покровом нетленные дары жизни: у
этого-то престола и самый грешный человек получает возвращение силы --
подставишь плешь на припёк, и вырастут кудри, дунет ветер с горы и все
морщинки разгладит, а как оглядишься вокруг, так сугорбье в нутро
подберётся, расправишься, как молодой тополь весной, по костям прольётся
тепло и у губ сама заиграет улыбка, чтобы в недолгий после этого срок
встретить смерть, как невесту.
* * * * *
Если по этой самой дороге Михайла пошёл, то и впрямь, пожалуй, он домой
назад не возворотился, потому что времени ему по его старости лет на этот
путь едва ли б хватило.
Лучше будет сказать, что больше по незнанию да второпях, как бы молодая
жена не проснулась да не ухватила старика в двери за офтоки, а также вышед
из дому в благой час, когда на тыну ни свет ни заря во весь мах на порог
стрекотали сороки, -- Михайла взял с самого начала много левее и потому хоть
и обошёл, может, действительно землю, но не по большому тракту, на котором
стоит и наш Чагодуй, бегущему по самой серёдке земли, как солнце над нею
проходит с недели до разговенья в петровышный пост на зимнего
Спиридона-Поворота, сиречь, речь говоря, не по темени земли её обогнул, а...
по затылку!
Ему бы надо, если по-хорошему взять, малость завернуть на восток,
действительно поближе к турецкой земле, а он сдура, а может, как раз и
наоборот -- с великой мужицкой хитринки, чтобы не соткнуться с белым царём,
потому что кто его знает, всерьёз ему солдат говорил про усы али только
смеялся, -- сдура попал, по всему судя, в то самое царство, которое хотя и
не близко, но не так уж и далеко...
Одно только можно к слову сказать, что и теперь выйдешь из Чертухина и
заберёшься на попову гору или даже если на колокольню залезешь, так, хоть и
Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг