Выведут на крыльцо, как барина!..
Вот и тут дадут одну денежку,
Эту денежку никуда не денешь ты.
Неразмедный рубль сбоку с дырочкой,
С завсегдашней с лёгкой выручкой...
-- Што ты?.. Што ты?.. -- выскочила Лукерья из-за печки в руках с
помакушкой. -- Што ты воешь, словно леший болотный?.. Ребёнка всполошишь...
не видишь, младенец?.. Да и народ, того гляди, соберётся... вздуют ещё...
отвалтузят!
-- Ох, Лукерьюшка, и то зачитался!.. А ты что?.. Не веришь?..
-- Вот уж Недотяпа, истинно, что Недотяпа... да кто же поверит?.. --
поджала руки Лукерья, усмехаясь робкой улыбкой.
-- А кто не поверит, Лукерьюшка... тому сядет веред и в зад и на
перед! -- ухмыльнулся и Недотяпа. -- Раздосадила ты меня, Лукичишна,
разговором про барыню... сильно мне не любо, что так нехорошо меня в народе
возвеличали... должно, что надо совершить теперь по-другому, -- поглядел
Недотяпа на люльку с младенцем, спустил с плеча на пол суму и, развязавши на
ней мёртвый узел, достал с самого дна большой кошелёк, -- вот, Лукерьюшка,
хушь ты верь, хушь не верь, а за доброе слово получай себе награду... --
Подошёл Недотяпа к столу и вывалил на него золотую груду, в которой меж
золотыми, словно плотица на солнце, серебрился один только целковый. --
Мотри сюда, когда не веришь... ишь, какие золотенькие, новенькие да
плотненькие!
Лукерья шагнула к Недотяпе и, перекрестившись на него, как на икону,
поклонилась в землю долгим поклоном и поцеловала грязные чуни.
АЛЯЛЮШКА
Недотяпа долго смотрел, опёршись руками о стол, на широкую, словно
дроги, с которых сняли колёса, спину Лукерьи, и глаза его то темнели, то
вдруг загорались зелёными огоньками, потом нащупал в золотой груде целковик
и тихо промолвил:
-- Вставай, Лукерьюшка, простая душа... полно; у нас седни не прощёное
воскресенье, чтобы валяться друг перед другом!
Лукерья встала на ноги, неторопливо отёрла кубовым подолом крупные
слёзы, в которых смешаны были и радость и удивленье, а Недотяпа придержал
вериги, чтобы не очень гремели, и тоже ей поклонился, облобызавши голые
ноги. Лукерья, не шелохнувшись, тупыми глазами смотрела на золотые, как бы
соображая, куда их получше запрятать.
-- Прости и меня, грешника-кромешника, -- прошептал Недотяпа,
приподымаясь и осматривая Лукерью пытливыми глазами, -- собери, Лукерьюшка,
деньги... как бы кто, грехом, не наткнулся... Одно смущение только!
Лукерья как будто только этого и ожидала: не смея сама дотронуться до
денег, бросилась к голбице и дрожащими руками стала набивать монеты в две
глиняных чашки; одна вышла стогом, другая вровень с краями; схватила их со
стола и остановилась посерёдке избы, не зная, что с ними делать.
-- Ты, Лукерьюшка, сунь под шесток, -- улыбнулся на неё Недотяпа, --
авось там тараканы не стащут! Сунь их поскорее, чтобы глаза мне не мозолили
больше.
Лукерья накрыла передником чашки, поклонилась Недотяпе низким поклоном и
скрылась за печку. Недотяпа уселся в переднем углу на лавку и, как бы играя
серебряным целковиком в неловких руках, хитро и довольно улыбался, и улыбка
эта делала его простое лицо замысловатым и страшным...
"Вот юрод, сбоку рот, -- подумала про себя Лукерья, когда вышла к нему и
встала у притолоки со скрещенными руками, как бы ожидая, что теперь скажет
ещё Недотяпа, -- теперь, пожалуй, пускай себе бормочет что хочет: денежки,
слава те осподи, убраны! Теперь бы Мироныча только дождаться!"
-- Вот, Лукерьюшка, какое дело выходит, -- начал неторопливо Недотяпа
опять свой разговор, -- как всё в жизни у бога устроено ладно: один челэк
всю жизнь от бедности да лихоты как мышь от кота кроется, а она его из
мышиной норы, кажется, выдерет, без фонаря ночью найдёт, а я вот... а я вот
сколь годов от богачества бегаю и спасенья не нахожу! Потому сказано ибо:
легче верблюду плясать по блюду, чем войти богатому в царствие! Видишь вот
этот целковик?..
Лукерья вытянула голову, боясь сдвинуться с места, и жадными глазами
посмотрела на монету.
-- Как же не видеть, Недотяпа: хорошие деньги! -- сказала она,
вздохнувши.
-- Да ты на него не жадись, Лукерья! Всё равно я вот, скажем к примеру,
тебе его дам, а... ног у него, видать, нету, а прибежит! Всё равно опять ко
мне прибежит.
-- Прибежи...ит? -- протянула удивлённо Лукерья.
-- Истинное слово, вернётся... Уж я его, кажется, по-всячески от себя
отстранял -- и с корабля-то в воду по самой серёдке моря кидал, и в могилу с
покойниками вместе закапывал, и в лесу сколько раз клал на видное место...
Одневысь, как в первый оброк приходил, какое дело случилось...
Лукерья развела руки, уставившись в Недотяпу, а тот заглянул на кого-то
в окошко, опять улыбнулся и продолжал:
-- Да-а... Иду это я к вам с оброком мимо Чертухина, несь знаешь такое
село?
-- Ну как же, -- всполохнулась Лукерья, -- как же не знать: в эвтом селе
тоже вроде как один святой проживает... Сумнительный мне человек: уж,
кажется, на что нищая у нас сторона, а недели не пройдёт, чтобы палочкой в
окна не стукнул!
-- Палочка, значит, выручалочка! -- усмехнулся Недотяпа.
-- Такое и прозвание дали: Михайла-с-Палочкой!
-- Подают? -- опять усмехнулся Недотяпа.
-- А как же? Христа бога ради! Как же тут не подать! Сам не съешь, а
нищему человеку за пазуху сунешь!
-- Простая душа, Лукерья, у тебя, говорю, простая душа! Михайла не
нищий, а всё больше ищет.
-- Простая душа, зато и нет ни гроша, -- отвернулась Лукерья.
-- Не было - будет! Подашь -- не убудет! Так вот, иду это я мимо болота,
а с болота как раз дороги расходятся в разное место, и в стороне так, на
самом виду, такой заметливый пень... Подошёл я, гляжу -- на пенушке лежит
медная змейка... Ну, думаю себе, змей -- умная, мудрая тварь, подложу-ка я
под змейку свой проклятый целковик, авось в норку к себе укатит, змеёныши от
скуки забавиться будут... Так и сделал... Что же ты думаешь? Не успел дойти
до наших ворот, чувствую -- здесь, у самого сердца!
-- Скажи, сделай милость, -- разинулась Лукерья на целковый.
-- Должно, что какой-нибудь челэк насунулся и положил его в карман без
молитвы! А ведь целкаш-то какой... только подумай: купишь чего-нибудь на три
копейки, сдачу сунешь в рукав, а он уж... там... на своём месте, со сдачею
вместе!
-- Пошлёт же бог одному человеку такую удачу! -- перекрестилась
Лукерья. -- Оно ведь и правда, Недотяпа, привяжется счастье да удача к
человеку, прилипнет к кому-нибудь одному, и её хуже беды от него помелом не
отмашешь!
-- Верно... верно, Лукерья! -- обрадовался Недотяпа. -- Правильно, вишь,
говоришь. Хуже беды! Во много раз хуже напасти! А думаю я вот теперь, благо
ты печёшь алялюшки... не запечь ли мне его в тесто? Денежка, она липнет к
человечьему поту, пристаёт к труженой крови, а в божьем хлебе, я так думаю,
и поту и крови довольно... Думаю так, что в тесте, с молитовкой вместе,
рублик мой должен завязнуть... завязнет!..
-- Что ж, -- улыбнулась Лукерья, -- давай запеку... У нас барыня,
бывало, деньги так запекала в бытность майора, когда тот бывал именинник!
-- Барыня запекала на именины, а я, Лукерьюшка, запеку-ка себе на
похороны! На вот рублишко, сделай, оспода ради, алялюшку потолще да масла не
пожалей на этот случай!
-- Враз будет готово, -- перекрестилась Лукерья.
Лукерья приняла целковик из рук Недотяпы и чуть его не уронила:
показалось ей, что побёг от него огонёк в дрожащие руки и даже под пятки
кольнуло, но, видимо, пересилила себя и только перекосилась улыбкой, а
Недотяпа подошёл к окошку и замотал свалявшимися колтунами:
-- Слава те осподи... вот и челэка подходящего бог подаёт!
-- Недотяпа, с пылу, с жару! -- весело крикнула Лукерья из-за печки.
-- Спаси те Христос, Лукерьюшка, спаси те Христос и помилуй, -- бросился
Недотяпа за печку, как будто боясь опоздать.
Лукерья подала Недотяпе всю сковородку, на которой вспухла румяными
краями вкусная алялюшка. Недотяпа схватил её, обдувая в ладонях, и
поклонился Лукерье:
-- Грехов тебе прощенье за такое угощенье! Ай да наливуха, во имя отца и
сына и... духа!
Лукерья, добравшись снова до печки, сунула новую сковородку, окропивши
её помакушкой, а Недотяпа вышел с печевом в руках за печку и кому-то тихо
промолвил:
-- Прими Христа-оспода ради!
"Уж и чудачок этот Недотяпа, -- усмехнулась Лукерья, следя, чтобы на
сильном огне не подгорело, -- сам себе подаёт! Деньги отдаёт, вот уж чудак!
Истинное слово, что Недотяпа..."
Зашипело в печи конопляное масло, выбиваясь пузырями со сковороды из-под
теста, Лукерья так и впилась глазами, улучая минуту, когда повернуть на
другой бок алялюшку, и потому едва расслышала другой голос за перегородкой,
который мало был похож на тяжёлый хрип Недотяпы:
-- С кех это пор стал ты сам подавать, Недотяпа?
-- А ты, божий челэк, меньше говори да больше глазами моргай, --
недовольно прохрипел Недотяпа, -- знай себе палочкой-выручалочкой помахивай!
-- Да я ж не в обиду, а так, спроста говорю: сам милостыню собираешь, --
опять слышится голос.
-- С нищей милостыни иной становится богатеем... Это мы с тобой, дураки,
весь век задарма потеем! Ты-то понимай! -- с задышкой хрипит Недотяпа. -- Ты
не гляди, что я такой калекий, не думай и не кумекай! Иди... иди себе с
богом, получил милостыньку и иди с осподом!
-- Спаси Христос... прощенья просим!.. Коли будешь в Чертухине,
постучи... и я те подам по скудоимству!
-- Ну, уж у вас в Чертухине зимой напросишься снегу... иди с богом,
иди! -- проскрипела жалобно дверь и слилась с Недотяпиным хрипом. -- Слава
те осподи, слава!
Лукерья уронила на пол пышную алялюшку и выскочила из-за печки, оглянула
избу: нет никого, а Недотяпа лежит в переднем углу врастяжку, тяжело
вздыхает и стукает громко лбом о половицу.
"Ай и в самом деле Михайла... как это его всегда чёрт в такое время
подсунет, -- подумала Лукерья про чертухинского Михайлу, который в эту пору
был уже тоже немолодым и стрелял, как мы говорили, по всей округе за
христовым куском. Лукерья не знала, как его от окон отвадить, потому что
думала про Михайлу, что сам бог с неба мимо него всю совесть просыпал: до
того надоедный мужичишка! -- Нет... Недотяпа вот не такой... и в самом
деле -- святой!.."
-- Недотяпа! -- наклонилась она, -- с кем ты тут говорил?.. Скажи, ради
оспода бога.
Недотяпа поднял голову с полу и оглядел Лукерью слезящимися глазами,
потом погрозился пальцем и голосом страшным и властным промолвил:
-- Ну, и ладно, что не видала! Молчи... молчи!
-- Молчу, -- покорно прошептала Лукерья.
-- Молчи, лучше будет!
Недотяпа опять приник к половице и, кажется, хотел бы насквозь её
проплакать до переклада, подёргиваясь узловатыми плечами, на которых в
беззвучных рыданьях позвякивали тяжёлые вериги, кольцами перевиваясь по
телу, долго молился Недотяпа, не подымая лица. Лукерья забыла сразу про
печку и алялюшки, забыла даже про золотые, стояла возле него, только головой
склонившись, и не смела стронуться с места.
* * * * *
-- Ну, Лукерьюшка, -- наконец поднялся Недотяпа с коленей, -- спаси те
Христос за такое остеприимчество... Теперь мне можно ко гробу! Авось, думаю,
теперь не догонит! Прощенья просим, Лукерья! -- поклонился в пояс Недотяпа и
направился к двери.
-- Прощай, Недотяпа, -- заплакала Лукерья, схватившись за угол
передника, -- бог с тобой!.. Бог с тобой, если ты нас обидел!
Недотяпа оглянулся с усмешкой на Лукерью, покачал головой и прошептал:
-- Ладно коли, Лукерья... Коли чем недовольна, тогда возьму назад
половину!
-- Не дам... не дам, -- бросилась Лукерья к печке и широко расставила
руки в проходе за перегородку, -- не дам... я тебя, кромешная душа,
топором!... Топором!..
Недотяпа криво усмехнулся и дико проговорил:
-- Коли так, прости меня, Христа ради!
И... вышел.
Лукерья долго простояла, как в столбняке, с расставленными руками, потом
опамятовалась, зачастила кресты, смахнула тугую слезу и подбежала к окошкам:
на селе ни души, только от метели в глазах словно саван мельтешит...
-- Должно, что дунул задами... и в самом ведь деле, если встренется
кому, отвалтузят!.. Дух выпустят вон! -- оторвалась Лукерья от окошка и
поспешно выбежала на улицу: мимо крыльца серебряной змеёй вилась позёмка,
следы уже запорошило, а к гумнам за прозрачной сеткой февральской метели,
которая путала дороги и тропки как бы в предвестии скорой весны, большими
шагами, чернея в сугробах, шагал Недотяпа...
"Рази туда, к Ерусалину?" -- сама себя спросила Лукерья.
Показалось ей, что у Недотяпы на лохматой непокрытой голове широко
расставились в стороны чёрные большие рога... Потом же, когда Недотяпа
подошёл к гумнам поближе и в метельное небо поднялись с его головы князьки
от заметённых снегом овинов, на которых лишь сверху крест-накрест
переплетались чёрные жерди, словно и в самом деле какие рогули, -- Лукерья
смекнула ошибку и перекрестилась:
-- Нет... нет... Недотяпа не такой человек!.. Святой!.. Святой человек
Недотяпа, -- вспомнила она вдруг про золотые, -- истинное слово: святой!
С поля из-за овинов тут налетел резкий ветер, раздул шаром подол у
Лукерьи, и в глазах у неё сразу пропали за вьюгой овины, и Недотяпа скрылся
из виду; обернулась она, думая вернуться в избу, чтобы допечь алялюшки, и
остолбенела: на крыльце, уставившись мутными искрасна глазами на оснеженные
валенки, держался за скобку Никита Мироныч.
КРЁСТНАЯ МАТЬ
-- Ты что тут, Лукерья, -- удивился и Никита Мироныч, когда разглядел у
крылечка жену, -- али кого провожаешь?..
-- До ветру вышла, Мироныч, -- смущённо оглядела Лукерья необычно
тихого, словно прибитого мужа, -- метелица, вижу, поднялась... думаю: как ты
доберёшься до дома? Простынут у меня алялюшки!
-- Да уж ты не ври: говори, кого проводила? -- приоткрыл дверку Никита
Мироныч.
-- Ей-бо...что ты, Мироныч?
-- По глазам вижу, что врёшь!.. Будет тебе, больше половины уж знаю! --
махнул рукой староста.
Лукерья оправила платок на голове и прошептала:
-- Откуда, Мироныч, ты знаешь?
-- Э...э, Лукерь, тут по селу бегает такой колоколец!..
Михайлу-с-Палочкой встрел.. стреляет! Дивлюсь, как это подают такому отрясу!
-- Ну? - передохнула Лукерья.
-- Ну, я было его остановил да насчёт своего... по случаю барыни, потому
не стерпел не сказать... всем-всем на этот раз разглаголил... Ну, а Михайла
мне про своё... алялюшку, говорит, в твоей избе подал мне Недотяпа...
Правда, Лукерья?.. Да что мы тут стоим на морозе?.. Пойдём-ка в избу... Ох,
дела, Лукерь... ох, дела... Осподи, что же теперь?.. Куда же деваться? --
запричитал Никита Мироныч, в темноте с расставленными руками пробираясь по
сеням.
Лукерья шла неторопливо за ним и думала про себя, что давно уже так её
Мироныч не был сшиблен с порядка, должно быть, у барыни и в самом деле
что-то такое случилось... Вошли они в избу, Лукерья к печке, а Никита
Мироныч взглянул на младенца и, усаживаясь грузно на лавку, уложил руки на
обе коленки:
-- Седьмая, Лукерья, беда... и к нам, мать моя, привалила!
Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг