- При вас люди умолкают. Вы замечали?
- Ну да, - Стван опять кивнул. При нем и раньше, в той прежней жизни,
умолкали. Впрочем, сейчас упреки не трогали его. Оравнодушел к собственной
судьбе. И как будто знал в себе присутствие чего-то такого, чего не отнять
никаким новым приговором.
- Мы отдаем вам должное. Вы не распускались.
Судья сидели за длинным столом, и Стван тут же вместе с ними. Напротив
председательствующего.
Разговор продолжался. Вне времени. Не идущий в зачет веков. Было очень
спокойно, обыденно. Похоже на рядовое совещание где-нибудь в институте,
когда не слишком давят насущные проблемы и можно спокойно побеседовать.
А кругом сложнейшая громоздкая аппаратура Защиты от Времени, из-за
которой огромный зал казался тесным. За трубчатыми стенами ничего - период
до рождения Вселенной.
Судьи были те же, кто тогда участвовал. Стван помнил их. В отличие от
него самого их вовсе не состарило за минувшие десять лет. Такие же, как
были.
Все непрофессионалы. Только на председательском месте Юрист.
Сейчас вступил Инженер - узкое лицо, большие глаза.
- Подождите! Давайте установим, что именно мы будем рассматривать -
судьбу вот... осужденного?
- Вы следили, - спросил Стван.
Инженер с некоторой неловкостью улыбнулся, пожав плечами.
- Приглядывал.
- А почему этот костюм - серебряная обтяжка?
- Защита, больше ничего. Я совсем ненадолго к вам опускался, всего лишь
на часы и только два раза. Костюм - чтобы не набраться микробов холеры,
оспы, не перенести сюда. - Повернулся к председателю. - Так что предмет
обсуждения - Стван или судьба России, даже человечества?
- В известном смысле, - сказал Социолог, - это одно и то же. На прошлом
заседании подсудимый жаловался на отсутствие борьбы в нашей современности.
Действительно, есть целые слои граждан, которым вовсе не приходится
бороться, и с этим явлением надо развернуть борьбу.
- Отвлекаемся. - Председатель остро посмотрел на Ствана. - У вас в
подвалах усадьбы испытывается автоматическое оружие. Предупреждаем, что это
очень серьезно.
- Позвольте мне закончить, - вмешался Социолог. - Мы сейчас вернемся к
тому, о чем вы говорите. - Повернулся к Ствану. - Но дело-то в том, что вы
своей школой и мастерскими как раз уничтожаете возможность борьбы и деяния
для целых поколений. Фарадей, Баббидж, Менделеев - им уже нечем будет
заняться. Придавлено вдохновение гениев, а заодно и тех миллионов, кто
добавлял, совершенствовал. Тесла не станет ломать голову над своим
трансформатором. Человечество получает все даром...
- А Пушкин?! - Перебил Филолог. - Не будет Пушкина, вы представляете
себе? Ни Пушкина, ни декабристов, ни Герцена... Кощунственно! Люди
оказываются обворованными на самые прекрасные страсти и жертвы. Вы берете
себе все, что за два века создано напором мысли, страданиями сердца,
подвигом.
- Не себе.
- Хорошо. Для других. Мы знаем. Но через себя. А в результате то же,
что было. Только хуже, потому что вы все огрубляете, примитивизируете - как
пересказ классического романа в учебнике.
- Более того, - поднял руку Философ, - задуманное вмешательство в
историю, в характер и порядок движения материи так велико, что неизвестно,
возникнете ли вы лично при новом ходе истории. Нет, наконец, уверенности,
что против такого посягательства не восстанет само Время. Только теперь нам
становится понятно, насколько тонок его феномен. Вдруг черный взрыв, и нет
ничего.
Стван встал.
- Но крепостное право! Кто не жил в екатерининскую эпоху...
- Позвольте, позвольте! - Тонколицый инженер радостно заулыбался. -
Восемнадцатый век не так уж обделен. С юной энергией Россия выходит на
мировую арену, фрегаты поднимают паруса, при громе пушек идут полки.
Полтава, Кунерсдорф, Чесма, Кагул... А искусство! А русские женщины!
Вспомните, как Виже Лебрен описывает русских женщин этой эпохи.
Что-то детское было в этих судьях - теперь, после промежутка в десять
лет, Стван почувствовал. Люди, которые не переживали голода, боли, страха
смерти, разочарований.
- Я не об этом, - сказал он. - Да, великие достижения в мире за двести
пятьдесят лет. Но колонизация Азии, Африки, мировые войны... Неужели все эти
муки не перевешивают поэмы "Мертвые души"? Собственно, Гоголь и писал затем,
чтобы все, изображенное там, исчезло. Мне удивительно, что человечество,
имея, наконец, возможность влиять на прошлое, не воспользуется ею. Разве
мало давила тяжесть зла, павшая на прежние поколения?
- Это обсуждается, - сказал Историк. (Он был повзрослее других). -
Вопрос сложен. Отвращая, например, две уже случившихся мировых войны, мы
можем породить три новых.
- А диктат материи? Жуткий первобытный эгоизм живой клетки, который уже
при новом строе противостоял всем усилиям государства, рождая ложь,
карьеризм, воровство. Или сама природа, космос, Вселенная. Их
непредсказуемый и вовсе не спровоцированный человечеством бунт.
Катастрофическая передвижка земной коры, кометы, массами бомбардирующие
Землю. Звезда, наконец, опасность Звезды! Ведь это уже террор со стороны
материи - взрыв сверхновой вблизи Солнечной системы... Я хотел приблизить
контроль.
- Вы его отдалите. - Историк повернулся вместе с креслом к большому
экрану за своей спиной. - Нами просчитано несколько вариантов развития после
того, как вы объявите отмену крепостного права. - Он защелкал клавишами и
кнопками.
На экране мелькали сиены одна за другой. Слишком быстро, чтобы понять.
- Подождите... Это что?
Высветился парк возле здания, где Стван когда-то смотрел, взобравшись
на дерево, в окно бальной залы. Поваленная статуя, зарево пожара на дальнем
плане. Два лакея обшаривали лежащего в аллее человека в камзоле - Стван
узнал владельца усадьбы, полного краснолицего брюнета. Один из лакеев на
что-то оглянулся позади себя, поспешно выпрямился, отскочил в сторону.
- Кто?.. Соколов-Щербатов, князь?
- Не помню. - Историк перебирал клавиши. - Да, кажется... Дворянство
будет практически истреблено.
Возникло поле сжатой ржи, все усеянное трупами людей, коней. Высокие
гренадерские шапки, драгунские ружья. Был вечер, в небе с криками кружилось
воронье.
Историк задержал кадр.
- Первая большая битва. Здесь вы расстреляли драгунский и кирасирский
полки. И три батальона гренадер.
- Много таких битв?
- Много. Екатерина догадалась объявить вас Антихристом Техника, которой
вы владели, доказывала народу справедливость этого утверждения.
- И кто побеждает в конце концов?.. Мы вошли в Петербург?
- Империя, во всяком случае, рухнула. Екатерина со двором бежала в
Пруссию, но умерла по дороге.
Историк быстро менял картины. Мелькнули объятые пожаром деревни,
большое поле, где рожь вперемешку с молодым кустарником, горящий Невский
проспект.
- Вот это важная сцена.
Стван шагнул ближе к экрану.
Незнакомая площадь перед храмом, вся забитая народом. Помост, устланный
коврами. Красного бархата кресло, в котором мужчина. Колокольный звон и дым
пожарищ. (Стван заметил, что толпу на площади удерживают, теснят ближе к
помосту вооруженные).
- Сделайте крупнее.
Теперь помост был виден вблизи. Худой изможденный человек с короной на
седых, растрепанных ветром волосах что-то злобно говорил стоящим тут же
людям с автоматами - каждая фраза подчеркнута резким движением руки. Взгляд
подозрительный, на щеках красные пятна. От носа глубокие морщины к тонким
губам.
Историк подрегулировал звук. Резко ударило слитным гулом толпы,
топотом, даже как будто запахом гари. Донесся обрывок фразы, "...угольных
пригонят, не сплошать.."
Затем на все звуки наплыл всеобнимающий медный вал колокола.
- Узнаете? - спросил Филолог.
- Я?.. - Стван отшатнулся. - Неужели я?
- После сражения с поляками под Тулой вы решаете принять царскую
корону.
- С поляками?
- Польша отделилась в девяносто четвертом. И сразу начала интервенцию.
Турки тоже хлынули на Украину. Остановились перед Царством Войска Донского -
дальше казаки не пустили.
- Ваших сподвижников, - сказал Юрист - остается все меньше и меньше.
Несколько человек были убиты в разных губерниях, когда развозили манифест.
Ну а некоторые будут казнены вами нее.
- ?
- Хаос в стране. Два десятка учеников оказались каплей в море, тысячи
нужны были, десяток тысяч. В результате повсюду новые вожди, борьба за
власть, грабежи, поджоги, а потом голод, эпидемии, иностранные войска,
религиозные течения и секты - одни против других. Заросли поля, население за
два года сокращается почти наполовину. Перед этим обвалом проблем начинается
раскол в среде ваших учеников, кто-то отпадает.
Историк пустил новую серию кадров.
- А дальше? После Тулы?
На экране мелькнуло что-то яркое.
- Что это?
- Один из вариантов. Перед битвой за Киев, чтобы не губить людей, вы
решаете устроить демонстрацию - на Русановских болотах взорвать атомную
квант-бомбу. Потом приказ отменяется, но Григорий, давно задумавший
отделиться от вас, поднимает бомбу и взрывает на большой высоте. Людьми было
воспринято в качестве конца света. Массовые самоубийства, десятки тысяч
бросали хозяйство, шли в леса.
Он поднял руки.
- Хватит! Мне все понятно.
Историк выключил экран.
- Да вы успокойтесь, - сказал Философ. - Этого же ничего не
происходило. Расчет машин, видение, мираж. А на усадьбе у вас все пока
тихо... Вот выпейте воды.
- Да... А вот как мне теперь - просто жить? Существовать в прошлом, как
трава, как улитка, ни во что не вмешиваясь?
- Решайте. Мы полностью полагаемся на вас.
Какой же то был вечер!
В двусветном зале бронзовые грифоны держали в лапах восковые свечи. На
столе фарфоровый сервиз, хрустальные бокалы, ножи и вилки золоченого
серебра, бутылки из княжеского много лет не отпиравшегося погреба, ананасы,
апельсины из оранжереи, срезанные цветы в вазах.
Двадцать восемь мальчишек с девчонками и он сам.
Как хорошо знал каждого и каждую. Все в разное время болели, ранились,
жглись во время опытов, со всеми были переживания. Теперь на лицах сменялись
удивление, боль, задумчивость. Но отвращения не было.
- И вот он - я! Обыкновенный человек.
Долгое молчание. Они не переглядывались. Наконец Гриша сказал.
- Нет, Степан Петрович. Обыкновенных мы знаем - их тут много по
усадьбам, про них известно. А вы делали нас.
Все глаза потеплели.
Стван вздохнул освобождение. Далеко еще было, к счастью, до того
помоста на площади, до атомного наводящего ужас просверка в небе.
Взял бокал. И они все тоже подняли, чтобы впервые в жизни коснуться
губами вина.
Лилась через усилитель мажорная соната Генделя - специально этой зимой
приглашали из Петербурга музыкантов, немцев да итальянцев, записывали целыми
концертами.
Танцевали полонез, гавот, девушки под песню водили хоровод. Снова
садились за столы. Решено было в последний раз вольно говорить о том, что
было, что знали, чего добились.
- А помните, Степан Петрович...
- А помнишь, Таня...
Вышли в сад. Рассвет отбросил туманные тени. Опять музыка. (Пусть уж
слышат за стеной, кому доведется.) Смотрели друг на друга, равные, красивые,
озабоченные высоким - как в те новые века, которые еще грядут.
Всю следующую неделю разбирали станки, устройства, агрегаты. Днем,
ночью дымила плавильная печь, туда целиком бросали инструменты, приборы,
машинные блоки, схемы. Потом в пруду топили слитки ноздреватого хрупкого
сплава. По всему дому битое лабораторное стекло хрустело под ногами. Бумагу
и химикалии жгли, кое-что взрывали в парке. Здание внутри постепенно
обретало прежний контур. Но облик разоренности: полы в покоях испорчены,
мебель поломана, стены в дырках. Всю работу рассчитали по дням, спланировали
сами ребята. Но делалось дело почти молча, с малым, только необходимым
разговором. Не острили.
Стван же отключил многолетнее напряжение, отпустил себя. Бродил по
парку, по опустевшим залам дома. В одиночестве, без спешного труда,
восемнадцатое столетие открывалось ему иным, существующим для себя, не для
сравненья с будущим. Ум и талант смотрели с портрета в золоченой раме, нагая
мраморная богиня над запущенной куртиной вдруг вызывала на глаза сладкие
слезы. Задумывался: время-то страшное, но, пожалуй, еще сквозь многие века
будет оно светиться горностаевыми мантиями, шеренгами румянцевских,
суворовских полков, пышностью балов, туниками прелестных женщин, которые так
рано умирали, чтоб вечно молодыми оставаться на полотнах русских художников,
в камне надгробий.
Запускал музыкальную шкатулку с чуть дребезжащей мелодией беззаботного
барокко. С кабинетного столика брал покрытый пылью томик стихотворного
альманаха, открывал шершавую страницу.
"Лишь другу Лиза дух вручает,
Возмогшему ее трогнуть..."
Мечтание о другой, не рабской системе отношений. (Но ему-то не вручила
свой дух Лизавета).
Федор и Тихон Павлович спрашивать ни о чем не осмеливались - привычно
было, что бариновы решения через срок показывают свою умную, важную суть.
Только кивнул управитель, и когда Калымский приказал приготовить
вольно-отпускные на всех крепостных.
В ветреный вечер - по бледному небу быстро бегущие разорванные тучи -
от усадьбы двинулся кортеж. Баронская карета, за ней дормез и кибитки, где
ученики. Остались в Смаиловке Федор, недавно женившийся, и Тихон Павлович с
семейством. Договорено было, что через пять лет сдадут имение в казну как
вымороченное.
Из-за того, что так негаданно оборвалось начатое здесь, а еще из-за
ветра отъезжали холодно, неуютно. Федор с управителем чувствовали: барина
уже не увидят. Обнялись, кучер щелкнул длинным бичом.
Один в карете, Стван часами глядел в окошки. Те же черные деревни,
изредка на холме за липами - крыша дворца, на поле - пьяная помещичья толпа
верхами за лисицей. Не вышло, не получилось! Слишком тяжек бульдозерный,
чугунный накат прошлого - не стронешь лихим наскоком. Застыла, остановилась
российская история.
Но в Петербурге это ощущение стало пропадать. Не узнаешь столицы через
годы, что не был. Фонтанка, каналы оделись гранитом, обставились вельможными
палатами, каменными купеческими дачами. Достроены Гостиный двор, Академия
наук, Академия художеств. Убрали насыпной бульвар вдоль Невской перспективы,
на булыжник положены ровные тротуары. И людей на них, людей! С краю
Карусельной площади поднялся пышный, на века строенный театр. (Вот здесь и
выпорхнет на сцену Истомина - "душой исполненный полет".)
Прошлой бытностью в городе, зимой, за картами, он плохо рассмотрел
Петербург, не почувствовал характера. Теперь поразили движение, энергия.
Чуть ли не морским народом стали жители. На реках, бесчисленных каналах
ялики, шлюпки, баржи, галеры, плоты, яхты. Веревок, канатов навито, парусины
наткано, лесу, кирпича навезено - глаза разбегаются. Всюду роют, несут,
толкают, тащат, поднимаются стены, возникает то, чему стать колыбелью
Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг