допытываться, кого он боится, кого не боится и кто его сильней. Тот хоть и
ластится, а долго не говорил; однако против женской пытки устоять трудно; он
раз как-то и проговорился, что "есть на свете один только человек, которого
я боюсь, да он и сам силы своей не знает, так он мне и не страшен, кабы
только кто его не надоумил: живет, вишь, в городе престольном, в Киеве,
мужик Кожемяка, так этот силен, и страх силен, так что с ним возиться и мне
не под силу. Кабы у него была дочь и досталось бы ей по жребию ко мне, так,
чай, Кожемяка и не отдал бы, а мне бы за лиху беду стало, и сам бы не знал,
что делать".
Как узнала про это царевна, так в ней сердце взыграло. Выждала она,
чтоб змей улетел на свои людоедные промыслы, скорее позвала верную свою
собачку, написала записочку: "Сыщите, батюшка, в городе престольном в Киеве
мужика Никиту Кожемяку да пошлите его меня из неволи высвободить". И
навязала грамотку собачке на шею и махнула белой рукой. Собачка проползла
между колодами, которыми змей завалил вход в берлогу, побежала прямо в терем
царский и принесла царю желанную весть.
Царь приказал сыскать Никиту Кожемяку и сам пошел, и с царицею, просить
его, чтоб он опростал его землю от лютого змея-людоеда и освободил бы
царевну. А в ту пору Никита Кожемяка (держал он в руках двенадцать кож), как
увидел он, что к нему во двор пришел сам царь, великий князь, сробел,
задрожал со страху, руки у него затряслись, он и разорвал за один раз те
двенадцать воловьих кож, да сколько ни упрашивали его царь с царицей, не
пошел он супротив того змея. "Ты видишь, - говорит он пресветлому князю, - я
человек смирный, робкий, не могу я против змея того бороться, не мужицкое
это дело".
Вот и созвал царь думцев своих и приказал им надуматься, как бы и как
упросить Никиту, чтоб пошел он на змея; а побить он его сможет: сам змей об
этом проговорился. И придумали собрать пять тысяч малолетних детей и послать
их просить Никиту Кожемяку, авось на их слезы сжалобится. Пришли малые дети
несметной толпой на двор Никиты Кожемяки, стали все на колени и ну просить
со слезами, чтоб шел супротив змея; девочки все плачут, говорят: "Дядюшка
Никита, спаси, не дай нам подрасти да пропасть; покуда мы вот малы, так
ходим и бегаем себе и горя не знаем, а как только которая из нас подрастет,
так не на радость отца-матери, а на гибель свою, на смерть лютую от змея
поганого людоеда".
Ребятишки тоже плачут, кричат: "Дядюшка Никита, и встать перед тобой не
встанем, и с места пс сойдем, и с широкого двора твоего не выйдем, покуда не
скажешь нам, что пойдешь побить чудище лютое; у всех у нас сестрицы есть, у
всех у нас, как подрастем, невесты будут, да не в радость нам и родителям, -
на плач и горе, на съедение змея-людоеда!"
Прослезился и сам мужик Никита Кожемяка, на их слезы глядя. "Что ж, -
говорит, - пусть проглотит меня, коли не подавится; авось ловко повернусь,
так и в глотке его комом стану. На вас глядеть мне за беду стало. Подите
прочь, так я и на змея пойду".
Взял Никита триста пудов пеньки, свил все в один плетешок да насмолил
его смолой, и смолы пенька приняла триста пудов; обмотался он весь плетешком
этим, чтоб не съел его змей, не исчавкал его за один разок, и пошел на него.
Подходит Никита Кожемяка к берлоге змеиной, а змей увидал его, поджал
хвост, и заперся, и не выходит к нему. "Выходи, брат, лучше в чистое поле! -
гаркнул Никита Кожемяка. - Не то и берлогу твою размечу на ветер всю". Да и
стал было приниматься за работу, колоду за колодой, как лучинки,
вытаскивать, чрез себя перекидывать. Змей видит беду неминучую, что хуже в
берлоге задушит его Никита, и вышел к нему в чистое поле.
Долго ли, коротко ли бился со змеем Никита, только повалил его
врукопашную; тут змей взмолился ему; "Не бей меня до смерти, Микитушка:
сильней нас с тобой на свете нет, останемся мы жить с тобой, так что добра
не сделаем, а худа не увидим: разделим мы с тобой всю землю, весь свет
поровну, ты будешь жить в одной половине, я в другой; ни тебе, ни мне обидно
не будет". - "Ладно, - сказал Никита Кожемяка, - так надо нам поперек всей
земли межу проложить, протащешь ли соху?" - "Протащу", - сказал змей. Вот
Никита и выковал сошник в триста пудов и сделал по нем соху, запряг змея да
и стал из-под Киева межу пропахивать; так и провел он борозду от Киева до
самого до моря.
Запыхался змей и изнудился; рад, что службе его пришел конец. "Ну, -
говорит он Никитушке, теперь мы с тобой всю землю поделили: которая половина
будет твоя, которая моя?" - "Землю разделили, - проговорил Никита, а сам
змея из сохи не выпускает, - да еще не разделили моря; теперь тащи соху по
морю, давай и его межевать, а то скажешь после, что твою воду берут".
Нечего делать змею, поволок змей соху по синему морю; сам плывет, сам
голову гребенчатую подымает, кругом озирается, скоро ли тому морю конец. Как
въехали они на самую середину моря, так Никита Кожемяка убил того змея и
утопил его в море.
Про царскую дочь и говорить нечего, что освободилась она и стала жить
да поживать в терему у батюшки. А борозда эта осталась и поныне; она была
глубиной в две сажени, а в отвале на столько же вышины; сколько сот лет
прошло, а борозду все знать, только помаленьку осыпается и вокруг пашут, по
обе стороны, а ее не трогают; а кто не знает этого дела, тот называет
борозду эту валом, а для чего и кем такой вал сделан - не говорят.
Никита Кожемяка, сделав святое дело, за труд не взял ничего; он опять
пошел по-прежнему кожи мять.
* * *
Когда царствовал царь Иван Васильевич, царь Грозный, то литовцы
задумали взять Москву. Как тут быть - сила не берет, так пойти на хитрости:
не волчий зев, так лисий хвост. Вот они и купили бояр царских, а те и подали
царю облыжную жалобу на новгородцев, что они-де смутные, непокорные люди,
против царской власти бунтуют, только того и смотрят, где бы и как бы
причинить измену; и уговорили царя самому смирять их. Царь и взял с собой
губников да палачей московских, Малюту, сына Скуратова, и других, и
отправился смирять новгородцев.
Вот царь Иван Васильевич чинит суд страшный и расправу жестокую в
Новгороде, а литовцы тем часом подошли, и накрыли Москву, и заняли ее, и
правят с нее серебра и золота возами.
В одну ночь лежит Грозный-царь в опочивальне своей, утомившись
кровавыми казнями невинных новгородцев. Не может он соснуть, не может глаз
сомкнуть и видит не во сне, а въяве: подходит к ложу его могучий воин; и
опознал он в воине этом Заневского.
- Чего хочешь? - прошептал испуганный царь. - Покланяюсь тебе, - а сам
лежит, сложа руки на груди, и смотрит.
- Что спишь, царь Иван? - сказал воин. - На вдове твоей сватается жених
незваный; она без тебя не знает, идти ли?
Не понял Грозный-царь слов посланника; ночь изошла, страх прошел;
наутро пошли опять те же убийства, те же кары и казни. Пришла ночь;
ослепленный клеветою крамольных бояр, измученный дневными казнями, царь лег
опять на ложе свое, но его опять взял страх, он будто чего-то ждал. В
полночь тот же посол и те же слова: "Царь, на вдове твоей сватается жених;
она без тебя не знает, идти ли ей, нет ли".
Долго лежал бедный царь, не смыкая глаз, все глядел на то место, где
стоял грозный воин; давно уже не было его, но это не сон, царь не спит и не
спал; это то же, что было вчера; и вчера ночью не спал он, а видел и слышал
живыми очами своими и ушами. Заснул ли, нет ли царь к утру - про то ведает
один Бог; а как день настал, так опять губники с палачами принялись за
работу, а Грозный-царь давал суд и ряд и сам отбирал под пыткой допросы.
Страшно стало ему, когда увидел, что и этот день уже вечеряет, что пора на
покой хоть палачам. Ушел Иван Васильевич в почивальню свою, опять лег и
опять ждет гостя.
- Царь Иван, - сказал воин, который на этот раз был страшнее прежнего и
так светел, что царь не мог смотреть ему прямо в глаза, - я говорю тебе в
последний раз: иди спасать свою вдовицу; виновные у тебя радуются, невинные
плачут; страшись гнева Господня: бояре продали тебя, продали твою Москву,
продали Русь; иди и казни виновных; там вдова твоя, там она молит тебя о
помощи, а не здесь; тут молят о пощаде, а ты ее не даешь.
Царь на этот раз посадил в опочивальню своих трех близких бояр; когда
воин изник на месте, то Иван Васильевич, собравшись с силами, перевел дух и
спросил: "Видели?" Бояре смотрели на царя, не понимая слов его: они не
видели ничего.
- Ну так слышали?
- Нет, не слыхали ничего; только голос пронесся в открытое окно, словно
кто вдалеке простонал.
Иван Васильевич сел, замолк и долго смотрел на то место, где уже в
третий раз показалось ему загадочное видение. Он вдруг вскочил, велел в ту
же ночь всем подыматься, сам прянул на богатырского коня своего и поскакал к
сирой вдовице своей, Москве белокаменной. Избавя и выпроводив из нее
незваных гостей, литовцев, он казнил продажных бояр, которые так коварно его
обманули, засаженных в темницы новгородцев всех приказал выпустить на
свободу, а тех, которые уже были им замучены и казнены, поминать в
синодиках.
БОГАТЫРСКИЕ МОГИЛЫ
Сродство и потаенная связь языков, обычаев, поверий и преданий у
различных племен и в отдаленных друг от друга местах нередко заставляют нас
призадуматься. В Нерехте вы услышите божать вместо желать, хотеть; и только
проехав тысячу верст на юг, вы опять услышите нечто похожее на Украине -
бажать - или в Белоруссии - бажац. Глагол нишнуть, употребляемый в
просторечии почти только в повелительном наклонении - нишни (замолчи), также
отзывается на Украине в наречии нищечком (потихоньку, тихо). Говорят, что
древнейшая рукопись сказки или сатиры о лисе, обработанной, между прочим,
также Гете, найдена на языке галльском; в Германии сказка эта с незапамятных
времен обратилась в народную, и то же находим мы в Великой и Малой России; в
наших сказках лиса пускается на одни и те же проделки, как и там. Кто и
когда от другого заимствовался?
В России, в нескольких отдаленных друг от друга местах, но, впрочем,
все более на севере, находим мы в народе сохранившийся поныне обычай или
поверье честить загадочную могилу неизвестного богатыря тем, чтобы, поминая
его, когда минуешь могилу эту, бросать на нее что случится под рукой. Это
находим мы у Торопца, у Холма, а также на самом севере у Ледовитого океана,
у ижемской чуди. Вот что об этом тут и там рассказывают местные жители.
Холмского уезда, вплоть у деревни Изор, при устье впадающего в оную
безымянного ручья и при дороге от погоста Канищева к речке Купьей, есть
холм, мимо которого не пройдет и не проедет ни один крестьянин того
околотка, не кинув, перекрестясь, на бугор этот клочок сена или травы; даже
конный сходит на этом месте с лошади, чтобы исполнить заветный обряд.
Старожилы говорят, что это ведется с незапамятных времен, в чем и нельзя
сомневаться; такой обычай не мог родиться не только в память нынешнего
поколения, но даже в память дошедшего до нас предания, - иначе был бы также
известен повод к тому и самое время, когда он завелся. Предание говорит
только, что это делается в помин погребенного на том месте могучего в свое
время богатыря с верным конем его. Если кто не захочет или даже позабудет
воздать ему заповедную честь, то он ночью выходит из заповедной могилы
своей, на коне и в полном вооружении, и заслоняет великодушному путнику
дорогу. И всадник, и конь его необычайного роста, вооружение древнее, шелом
и кольчуга с налокотниками; все это блестит ярко; видно, богатырь о сю пору
чистится от скуки и бережет сбрую и доспехи свои от ржавчины. Это место
называется сопкою богатыря, богатырской сопкой.
Местоположение вокруг деревни Изор ровное и боровое; по другую сторону
реки, в сосновом бору, стоят рядом еще три насыпные сопки, или могилы, но
небольшие, немногим выше человека. Вокруг них раскидано множество крестов,
грубо вытесанных из дикого камня и по наружному виду их весьма древних. Это
место называется могильниками. Нет даже и предания о том, чтобы здесь
когда-нибудь стояла церковь или было кладбище; но и по другим направлениям
вокруг богатырской сопки также рассеяны такие же небольшие курганы,
по-видимому насыпные, но без всякого порядка и нередко порознь.
С открытием весны на богатырской сопке оказывается столько сена, что,
как крестьяне говорят, стало бы его на прокорм одной лошади во всю зиму; но
никогда и никто не посмел свезти этот стожок для потребы своей домой, даже
во время большого недостатка корму и трудности прокормить скот. От этого
приключилась бы такая беда, что мужики на вопрос об этом не могли даже
придумать, чем бы такой смельчак поплатился.
Почти то же находим и в Торопецком уезде. Тут дорога к Смоленску, между
реками Торопою и Двиною, пролегает песчаным берегом, и невдалеке от погоста
Бенец виднеются несколько курганов, по-здешнему - сопок, довольно
возвышенных и уже поросших лесом. Заметим, впрочем, мимоходом, что последнее
обстоятельство не доказывает древности кургана: так называемые французские
могилы на пути обратного шествия великой армии также поросли уже соснами в
человека толщины. Здесь, однако же, в Торопецком уезде, в память людскую не
было никакого события, объясняющего присутствие бенецких сосен; одно
предание говорит, что это есть побоище Руси с Литвою, другое, напротив,
утверждает, что здесь побита и погребена большая шайка вольницы,
истребленной неизвестно когда царским войском.
Подле самой дороги и вблизи курганов есть место, урочище, не означенное
ни сопкой, ни другим наружным признаком, а между тем оно живет в памяти
народа, и каждый из окружных жителей его знает. Здесь подвизался с
неимоверною храбростью какой-то славный витязь, которого имя забыто, и
забыто также, для чего и для кого он положил свой живот; но думать надо, что
он стоял за святое дело, иначе бы народ не чтил о сю пору память его: либо
он побил Литву, либо разбойников. В старину, по уверению стариков, за него
служили панихиды; теперь же поминовение его заменено особым, установившимся
за общий обычай, обрядом: каждый из окрестных жителей, минуя это место,
считает ненарушимою обязанностью своею отломить ветку от дерева и бросить ее
на могилу или на поприще удалого богатыря. В летнее время здесь бывает много
езды, и обратившийся в привычку обычай исполняется всяким проезжим, кроме
разве чужестранных людей; поэтому костер сучьев нарастает день ото дня и
образует наконец большую кучу или курган. Но вот что замечательно: костер
этот растет только два года, а на третий сгорает; на пепелище появляются два
сучка, сложенные крестом, и они служат основанием нового костра, который
накопляется опять также два года, а на третий - сгорает. Так ведется с
незапамятных времен. Отчего костер сгорает и кто кладет в основание нового
памятника два сучка крестом - этого никто не знает; по крайней мере, вы не
найдете никого, кто бы это вам сказал. Крестьяне уверяют, что ни у кого рука
не поднимется поджечь костер, хотя ему и суждено сгореть и это должно быть
витязю приятно, - но никто, однако же, не посмеет к нему прикоснуться.
Старики говорят, что уже за их память это дело идет своим порядком более
полустолетия, а при отцах и дедах их было все то же, но что никто не видал,
хотя такая огромная куча и должна гореть ярко и довольно долго. Вероятно,
это делается зимой, когда летняя дорога покидается и западает снегом, а
прокладывается ближайший зимник по болотам и озерам. Это объясняется также,
каким образом пылающий костер никогда не разносил лесного пыла или пожара,
которого следов не видно на ближайших хвойных деревьях. Если мы не
согласимся верить вместе с народом в это чудо, то остается предположить либо
что распространенное и укоренившееся в народе поверье заставляет того или
другого, кого случай наведет в урочное время в то место, зажечь костер и
утаить это, обманывая себя и других, как это нередко в суевериях случается,
либо что этот обряд всесожжения составляет тайну немногих, соблюдающих в
роде своем какое-нибудь заветное предание.
* * *
Теперь перейдем на Ижму и расскажем чудесное предание о Ягсе - о злом
волхве и богатыре, которого имя осталось поныне в памяти народной,
обратившись в нарицательное и означая почти то же в поверии племен этих, что
по-вашему леший.
Сажень полтораста от селения Ижмы, где между изгородями пролегает по
берегу реки дорога, лежит небольшой курган, заваленный хворостом, обломками
сучьев, каменьями и тому подобным хламом. Кто бы ни шел мимо, всякий бросает
на холмик этот что попадается ему под руку; так ведется с незапамятных
времен, и народ до того к этому привык, что всякий, не доходя до кургана,
оглядывается и запасается вовремя хворостиной, веткой или камнем, потому что
вокруг самого кургана чисто и все движимое уже подобрано. Кто бы решился не
исполнить этого обычая, на того народ стал бы смотреть как на опасного
вольнодумца и безбожника или как на невежду, пренебрегающего священными
вековыми обычаями отцов и дедов.
Старики рассказывают, что в прежние времена, которые, как всякому
Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг