Русская фантастика / Книжная полка WIN | KOI | DOS | LAT
Предыдущая                         Части                         Следующая
     - Вы ничего не понимаете. Лучше закройте глаза и только думайте, что вы
в Риме.
     Я так и сделал и еще раз убедился, что зрение большая помеха  для  ума,
как и слух: недаром на земле мудрецы слепы, а лучшие музыканты глухи. В  Мой
нос, когда Я, подобно Топпи, стал внюхиваться в воздух, вошло гораздо больше
Рима и его ужасно длинной и крайне занимательной истории: так старый гниющий
лист в лесу пахнет сильнее и крепче, чем молодая  зеленая  листва.  Поверишь
ли: в одном месте Я ощутил явственный запах Нерона и  крови?  А  когда  Я  в
восторге открыл глаза, Я  увидел  обыкновенный  газетный  киоск  и  будку  с
лимонадом!
     - Ну как? - проворчал Топпи, все еще недовольный.
     - Пахнет.
     - Ну да, конечно, пахнет! И с каждым часом будет пахнуть  все  сильнее:
это старые, крепкие духи, м-р Вандергуд.
     И точно: пахло все крепче и... - не могу найти сравнения! - все частицы
Моего мозга зашевелились и тихо зажужжали,  как  пчелы,  разбуженные  дымом.
Странно, но в архиве этого нелепого Вандергуда, кажется, есть и Рим:  уж  не
отсюда ли он родом? По крайней мере, на какой-то  шумной  площади  Я  ощутил
явный запах родственников, а вскоре я получил твердое убеждение, что по этим
улицам  Я  уже  ходил  когда-то  сам.  Уж  не  случалось  ли  Мне  и  раньше
вочеловечиваться, как и Топпи? Все  громче  жужжали  пчелы,  весь  мой  улей
гудел  -  и  вдруг  тысячи  лиц,  смуглых  и  белых,  красивых  и  страшных,
завертелись передо Мною, - вдруг тысячи тысяч голосов, шумов, криков,  смеха
и стонов оглушили Меня. Нет, это уже не был улей: это была огромная огненная
кузница, в которой тяжкие молоты ковали оружие и разбрасывали красные искры.
Железо!
     Конечно, если Я  уже  раньше  жил  в  Риме,  то  Я  был  одним  из  его
императоров. Я помню выражение моего лица, Я помню движение моей голой  шеи,
когда Я поворачиваю голову и смотрю, Я помню прикосновение золотого венка  к
моему плешивому темени... Железо! Это шаги железных римских легионов, это их
железный голос:
     - Vivat Caesar!
     Но мне становится все жарче. Я горю. Или я не был императором,  а  лишь
одной из "жертв" пожара, когда горел Рим по  великолепному  замыслу  Нерона?
Нет, это не пожар - это костер, на котором стою Я. Слышу, как змейками шипят
язычки огня у Моих ног. Помню,  как,  напрягаясь,  вытягивается  вперед  Моя
жилистая  шея  и  в  гортани  нарастает  последний  крик  проклятия...   или
благословения? Подумай: Я помню даже ту римскую рожу в первом ряду зрителей,
которая еще тогда не давала Мне покоя своим идиотским выражением  и  сонными
глазами: Меня жгут, а он спит!
     - Отель "Интернациональ", - возгласил Топпи, и Я открыл глаза.
     Мы поднимались в гору по тихой улице, и в конце ее сиял огнями огромный
дом, достойный, пожалуй, даже Нью-Йорка: это был отель, в котором еще  давно
по телеграфу для Меня было заказано помещение.  Вероятно,  там  считали  нас
погибшими при катастрофе. Мой костер погас, Мне  стало  весело,  как  негру,
удравшему от работы, и Я шепнул Топпи:
     - Ну, Топпи, а как... Мадонна?
     - Д-да, интересно. Я сразу даже испугался и подавился...
     - Костью? Ты глуп, Топпи: она вежлива и не узнала тебя, просто  приняла
тебя за одного из своих знакомых  святых.  Но  как  жаль,  старина,  что  мы
выбрали для себя такие унылые американские рожи: ведь,  поискав  хорошенько,
мы могли бы вочеловечиться в красавцев!
     - Я своею доволен, - угрюмо сказал Топпи и отвернулся, и на  его  уныло
свисшем глянцевитом носу  мелькнул  отблеск  тайного  самодовольства...  ах,
Топпи! Ах, святой!
     Но нас уже восторженно встречали.

                                                                 14 февраля,
                                                 Рим, отель "Интернациональ"
     Я не хочу ехать к Магнусу, Я слишком много думаю о нем и о его  Мадонне
из мяса и костей. Я пришел сюда, чтобы весело лгать и играть, и Мне вовсе не
нравится быть тем бездарным актериком, что горько плачет за кулисами,  а  на
сцену выходит с сухими глазами, И просто Мне некогда разъезжать по  пустырям
и ловить там бабочек, как мальчику с сеткой!
     Весь Рим шумит вокруг Меня. Я  необыкновенный  человек,  который  любит
людей, и Я знаменит, ко Мне текут на поклонение  не  меньшие  толпы,  чем  к
самому наместнику Христа. Два Папы сразу...  Да,  счастливый  Рим  не  может
назваться сиротою! Сейчас Я живу в отеле, где все стонет от восторга,  когда
Я выставлю на ночь ботинки, но для Меня уже  реставрируется  и  отделывается
дворец: историческая вилла  Орсини.  Художники,  скульпторы  и  поэты.  Один
мазилка уже пишет с Меня портрет, уверяя, что  Я  напоминаю  ему  одного  из
Меддичисов, остальные мазилки острят кисти, чтобы насмерть проткнуть его.
     Я спрашиваю его:
     - А вы можете написать Мадонну?
     Конечно, он может. Это он, если синьор помнит, написал того знаменитого
турка на коробке с сигарами, который известен даже в  Америке.  Если  синьор
желает... Теперь уже три мазилки пишут Мне Мадонну, остальные бегают по Риму
и ищут оригинал, "натуру", как они  выражаются.  Одному  я  сказал  с  самым
грубым, варварским, американским непониманием задач высокого искусства:
     - Но если вы найдете такую натуру, синьор художник, то просто приведите
ее ко мне. Зачем тратить краски и полотно?
     Он даже скорчился от невыносимой боли и еле пробормотал:
     - Ах, синьор!.. Натуру?!
     Кажется, он принял Меня за торговца или покупателя "живого товара". Но,
глупый,  зачем  Мне  твое  посредничество,  за  которое  Я  должен   платить
комиссионные, когда в Моих передних целая витрина римских красавиц? Они  все
обожают Меня. Им Я напоминаю Савонаролу, и каждый темный угол в  гостиной  с
мягкой софой они стремятся  немедленно  превратить  в...  исповедальню.  Мне
нравится,  что  эти  знатные  дамы,  как  и  художники,  так  хорошо   знают
отечественную историю и сразу догадываются, кто Я.
     Радость римских газет, узнавших, что Я не погиб  при  катастрофе  и  не
потерял ни ноги, ни миллиардов, равнялась радости иерусалимских газет в день
неожиданного воскресения Христа... впрочем,  у  тех  было  меньше  основания
радоваться, насколько Я помню историю. Я боялся, что напомню журналистам  Ю.
Цезаря, но, к счастью, они мало думают о прошлом, и все ограничилось  только
Моим сходством с  президентом  Вильсоном...  Мошенники,  они  льстили  Моему
американскому  патриотизму!  Однако  большинству  Я  напоминаю  пророка,  но
какого, они скромно умалчивают, во всяком случае  только  не  Магомета:  Мое
отвращение к браку известно во всех телеграфных конторах.
     Трудно  представить  ту  дрянь,  которой   Я   кормлю   моих   голодных
интервьюеров. Как опытный свиновод, Я с ужасом смотрю на эту ядовитую бурду,
но они едят - и живы, хотя это правда -  не  толстеют  нисколько!  Вчера,  в
чудесное утро, Я летал на аэроплане  над  Римом  и  Кампаньей...  Ты  хочешь
спросить, видел ли я домик Марии? Нет. Я  его  не  нашел:  как  можно  найти
песчинку среди других песчинок,  хотя  бы  эта  единственная  песчинка  и...
Впрочем, Я и не искал: Мне просто было страшно на этой высоте.
     Но Мои славные интервьюеры, перебиравшие внизу  ногами  от  нетерпения,
были поражены моим мужеством и хладнокровием. Один  здоровенный  и  сердитый
бородач, напомнивший Мне Ганнибала, первый овладел Мною и спросил:
     - Не правда ли, м-р Вандергуд, - сознание, что вы парите  в  воздухе  и
завоевали  эту  непокорную  стихию,  наполнило  вас  чувством  гордости   за
человека, который завоевал...
     Он повторил сначала, чтобы Я  лучше  запомнил:  они  все,  кажется,  не
особенно доверяют Моему уму и подсказывают приличные  ответы.  Но  Я  развел
руками и горестно воскликнул:
     - Представьте, синьор, нет! Я раз только испытал  чувство  гордости  за
человека, и это было... в уборной парохода "Атлантик".
     - О!! В уборной! Но что же случилось? Буря, и вы были  поражены  гением
человека, который завоевал...
     - Особенного ничего не случилось. Но я  был  поражен  гением  человека,
который из такой отвратительной необходимости, как  уборная,  сумел  сделать
истинный дворец!
     - О?!
     - Истинный храм, в котором вы первосвященник!
     - Позвольте  записать?  Это  такой...  такое   оригинальное   освещение
вопроса...
     А сегодня это кушал весь Вечный город. И Меня не только не  выслали  из
города, но как раз сегодня  Мне  были  сделаны  первые  официальные  визиты:
что-то вроде министра, или  посла,  или  другого  придворного  повара  долго
посыпало Меня сахаром и корицей, как пудинг. Сегодня же Я возвратил  визиты:
эти вещи неприятно задерживать у себя.
     Надо ли говорить, что у Меня уже есть племянник? У каждого американца в
Европе есть племянник, и Мой не хуже других. Его также зовут Вандергудом, он
служит в каком-то посольстве,  очень  приличен,  и  его  плешивое  темя  так
напомажено, что мой поцелуй мог бы стать целым завтраком, если  бы  я  любил
пахучее сало. Но надо  кое-чем  и  жертвовать,  и  особенно  обонянием.  Мне
поцелуй не стоит ни цента, а молодому человеку он открыл широкий  кредит  на
новые духи и мыло.
     Но довольно! Когда Я смотрю на этих джентльменов и леди  и  припоминаю,
что они были такими еще при дворе Ашурбанипала и  что  все  две  тысячи  лет
серебреники Иуды продолжают приносить проценты, как и  его  поцелуй,  -  Мне
становится скучным участвовать в старой  и  заезженной  пьесе.  Ах,  Я  хочу
великой игры, где само солнце было бы рампой, Я ищу свежести и таланта,  Мне
нужна красивая линия и смелый излом, а с этой труппой Я веселюсь  не  больше
старого капельдинера.  Или  это  только  статисты?  Но  порою  Мне  начинает
казаться, что решительно не стоило для  этого  предпринимать  такое  далекое
путешествие и менять...  старый  пышный,  красочный  ад  на  его  дряннейшую
репродукцию. Как жаль, говоря правду, что Магнус  и  его  Мадонна  не  хотят
немного поиграть со Мною... мы бы поиграли немножко... совсем немного!
     Лишь одно утро Мне удалось провести с  интересом  и  даже  в  волнении.
Какая-то "свободная"  церковка,  собрание  очень  серьезных  дам  и  мужчин,
желающих веровать по-своему, пригласила Меня прочесть воскресную  проповедь.
Я надел черный сюртук, в котором Я  напоминаю...  Топпи,  и  проделал  перед
зеркалом несколько особенно выразительных жестов и выражений лица,  потом  в
автомобиле,  как  пророк-модерн,  примчался  в  собрание.  Темой  Моей,  или
"текстом", было обращение Иисуса к богатому юноше с предложением раздать все
свое имение нищим - и в полчаса, как  дважды  два  четыре,  Я  доказал,  что
любовь  к  ближним  наилучшее  помещение  для  капитала.  Как  практичный  и
осторожный американец, Я указал,  что  нет  надобности  хвататься  за  целое
Царство Небесное и сразу бросать весь капитал, а можно небольшими взносами и
рассрочкой приобретать в нем участки - "сухой, на  высокой  горе,  с  дивным
видом на окрестности". Лица верующих  приобрели  сосредоточенное  выражение:
видимо, они вычисляли - и сразу прояснились: Царство Божие на этих  условиях
приходилось каждому по  карману.  К  несчастью,  в  собрании  присутствовало
несколько  слишком  сообразительных  Моих  соотечественников,  и  один   уже
поднялся,  чтобы   предложить   акционерную   компанию...   целым   фонтаном
чувствительности Я с трудом загасил его религиозно-практический жар! О чем Я
не говорил? Я ныл о моем грустном детстве, проведенном в труде и лишениях. Я
завывал о Моем бедном отце, погибшем на спичечной фабрике, Я тихо  скулил  о
всех моих братьях и сестрах во Христе, и здесь мы развели такое болото,  что
журналисты запаслись утками на полгода. Как мы плакали!
     Дрожь прохватила Меня от сырости,  и  решительным  жестом  Я  хватил  в
барабан моих миллиардов: дум-дум! Все  для  людей,  ни  одного  цента  себе:
дум-дум! С наглостью, достойной  палок,  Я  закончил  "словами  незабвенного
Учителя":
     - Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас!
     Ах, как жаль, что Я  лишен  возможности  творить  чудеса!  Маленькое  и
практическое чудо, вроде превращения воды в графинах в кисленькое кианти или
нескольких слушателей в паштеты, было совсем не лишним в  эту  минуту...  Ты
смеешься или негодуешь, Мой земной читатель? Не надо ни  того,  ни  другого.
Помни, что необыкновенное невыразимо на твоем чревовещательском языке, и Мои
слова только проклятая маска моих мыслей.
     Мария!
     О моем успехе прочти в газетах. Но  один  шут  несколько  испортил  Мне
настроение: это был член Армии Спасения, предложивший Мне  немедленно  взять
трубу и вести Армию в бой... это были слишком дешевые лавры, и Я выгнал  его
и его Армию вон. Но Топпи!.. Всю дорогу  домой  он  торжественно  молчал  и,
наконец, сказал Мне угрюмо и почтительно:
     - Сегодня вы были в большом ударе,  м-р  Вандергуд.  Я  даже  заплакал.
Жаль, что вас не слыхал Магнус и его дочь... та, понимаете? Она изменила  бы
о нас свое мнение.
     Ты  понимаешь,  что  Мне  искренне  захотелось   выбросить   неудачного
поклонника из кареты! Я снова почувствовал  в  своем  зрачке  всепроникающий
взгляд Ее очей - и буфетчик  в  баре  не  открывает  так  быстро  коробку  с
консервами, как снова Я был вскрыт, разложен на тарелке и предложен вниманию
всей публики, наполнявшей улицу. Я нахлобучил цилиндр,  поднял  воротник  и,
напоминая с треском провалившегося трагика, молча, не  отвечая  на  поклоны,
удалился в свои апартаменты. Как я мог отвечать на поклоны, когда со Мною не
было трости?
     Я отклонил все сегодняшние приглашения и  вечер  сижу  дома:  Я  "занят
религиозными размышлениями, - так придумал  сам  Топпи,  начавший,  кажется,
уважать Меня. Передо мною виски и шампанское. Я  неторопливо  нализываюсь  и
слушаю отдаленную музыку из обеденного зала, там сегодня какой-то знаменитый
концерт. По-видимому, Мой Вандергуд был изрядным  пьяницей  и  каждый  вечер
тащит Меня в кабак, на что Я соглашаюсь. Не все ли равно?
     К счастью, его хмель веселого свойства, а не мрачного,  и  мы  проводим
часы недурно.
     Сперва мы тупыми глазами осматриваем обстановку  и  нехотя  соображаем,
сколько все это - бронза, ковры,  венецианские  зеркала  и  прочее  -  может
стоить? Пустяки! - решаем мы и самодовольно погружаемся в  созерцание  наших
миллиардов, нашей силы и нашего замечательного ума  и  характера.  С  каждой
рюмкой наше блаженство все полнее и  ярче.  С  наслаждением  мы  купаемся  в
дешевой роскоши отеля, и - подумай! - Я  уже  действительно  начинаю  любить
бронзу, ковры, стекло и камни. Мой пуританин  Топпи  осуждает  роскошь,  она
напоминает ему Содом и Гоморру, но Мне уже трудно было бы расстаться с этими
маленькими чувственными удовольствиями... как глупо, подумай!
     Дальше мы тупо и самодовольно слушаем  музыку  и  не  в  тон  подпеваем
незнакомым вещам. Маленькое назидательное размышление о декольте  дам,  если
они есть, и слишком твердыми ногами мы наконец идем в  опочивальню.  Но  что
иногда случается со Мною?
     Вот сейчас... мы уже собирались спать, как вдруг какой-то  неосторожный
удар смычка, и Я мгновенно весь наполняюсь вихрем бурных слез, любви и какой
тоски! Необыкновенное становится выразимым, Я  широк,  как  пространство,  Я
глубок, как вечность, и в едином дыхании Моем Я вмещаю все! Но какая  тоска!
Но какая любовь! Мария!
     Но ведь Я только подземное  озеро  в  животе  Вандергуда,  и  Мои  бури
нисколько не колеблют его твердой поступи. Но ведь  Я  лишь  солитер  в  его
желудке, от которого он тщетно  ищет  лекарства!  Мы  звоним  и  приказываем
камерьере:
     - Соды!
     Я просто пьян. А риведерчи, синьор, буона нотте! 1

                                                          18 февраля 1914 г.
                                                 Рим, отель "Интернациональ"
     Вчера я был у Магнуса. Он довольно-таки долго  заставил  Меня  ждать  в
саду и вышел с таким видом холодного равнодушия, что  Мне  сразу  захотелось
уехать. В черной бороде я заметил несколько седых волос,  которых  не  видел
раньше. Или Мария нездорова? Я обеспокоился. Здесь все  так  непрочно,  что,
расставшись с человеком на час, можешь потом разыскивать его в вечности.
     - Мария здорова, благодарю вас, - холодно ответил Магнус,  и  в  глазах
его  мелькнуло  удивление,  как  будто  Мой   вопрос   был   дерзостью   или
неприличием. - А как ваши дела, м-р Вандергуд? Римские газеты полны вами, вы
имеете успех.
     С горечью, усиленной  отсутствием  Марии,  Я  поведал  Магнусу  о  Моем
разочаровании и скуке. Я говорил недурно, не без сарказма и остроумия:  Меня
все более  раздражали  невнимание  и  скука,  всеми  буквами  написанные  на
утомленном и бледном лице Магнуса. Он ни разу не улыбнулся,  не  переспросил
Меня, а когда  Я  дошел  до  Моего  "племянника"  Вандергуда,  он  брезгливо
поморщился и нехотя вымолвил:
     - Фи! Но ведь это простой фарс из "Варьете". Как вы  можете  заниматься
такими пустяками, м-р Вандергуд?
     Я горячо возразил:
     - Но ведь это не Я занимаюсь, синьор Магнус!
     - А интервьюеры? А этот ваш полет? Вы должны их гнать,  м-р  Вандергуд,
это унижает... ваши три  миллиарда.  Это  правда,  что  вы  читали  какую-то
проповедь?

Предыдущая Части Следующая


Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

Русская фантастика >> Книжная полка | Премии | Новости (Oldnews Курьер) | Писатели | Фэндом | Голосования | Календарь | Ссылки | Фотографии | Форумы | Рисунки | Интервью | XIX | Журналы => Если | Звездная Дорога | Книжное обозрение Конференции => Интерпресскон (Премия) | Звездный мост | Странник

Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг