Русская фантастика / Книжная полка WIN | KOI | DOS | LAT
Предыдущая                         Части                         Следующая
     Или:
     - Вот моя грудь, солдаты: стреляйте!
     В этой позе есть пластичность,  и  она  мне  нравится.  Но  еще  больше
нравится мне то, что в ней каким-то странным образом снова возрождается  мое
большое Я. Конечно, палач не замедлит исполнить свою обязанность, и  солдаты
не опустят ружей, но важна линия, важно мгновение, когда перед самою смертью
я вдруг почувствую себя бессмертным и стану шире  жизни.  Странно,  но  лишь
одним поворотом головы, одной фразочкой, сказанной или подуманной вовремя, я
как бы изъемлю мой дух из оборота, и вся неприятная операция происходит  вне
меня. И когда смерть щелкнет выключателем, ее мрак не покроет света, который
ранее отделил себя и рассеялся в пространстве, чтобы снова собраться  где-то
и засиять... но где?
     Странно, странно... Я шел от человека -  и  оказался  у  той  же  стены
Беспамятства, которую знает один Сатана. Как много значит поза, однако!  Это
надо запомнить. Но будет ли так же убедительна поза и не потеряет ли  она  в
своей пластичности, если вместо смерти, палача  и  солдат  придется  сказать
иное... хотя бы так:
     - Вот мое лицо: бейте!
     Не знаю, почему так заботит меня  лицо,  но  оно  меня  очень  заботит,
сознаюсь тебе, человече, - беспокоит чрезвычайно. Нет, пустяки, Изъемлю  дух
из оборота. Пусть, пусть бьют! Когда дух изъят,  то  это  не  больнее  и  не
оскорбительнее, чем если бы ты стал бить мое пальто на вешалке...
     ...Но я совсем забыл, что я не один,  и,  находясь  в  твоем  обществе,
впадаю в неприличную  задумчивость.  Уже  полчаса,  как  я  молчу  над  этой
бумагой, а казалось мне, что я все время говорю - и очень оживленно!  Забыл,
что мало думать, а надо еще говорить! Как жаль,  человече,  что  для  обмена
мыслями  мы  должны  прибегать  к  услугам  такого  скверного  и  вороватого
комиссионера, как слово, - он крадет все ценное и лучшие мысли портит своими
магазинными ярлыками. Скажу по правде:  это  огорчает  меня  больше,  нежели
смерть и побои.
     Меня пугает необходимость умолкать, когда я дохожу до  необыкновенного,
которое невыразимо. Как реченька, я бегу и движусь вперед только до  океана:
в его глубинах кончается мое журчание. В себе самом, не двигаясь и не уходя,
взад и вперед колышется океан. На землю он бросает только шум  и  брызги,  а
глубина его нема и неподвижна, и бестолково ползают по ней легкие кораблики.
Как выражу себя?
     До того, как принять решение и зачислиться в земные рабы, я не  говорил
ни с Марией, ни с Магнусом... зачем говорить мне с  Марией,  когда  воля  ее
ясна,  как  и  взор?  Но,  став  рабом,  пошел  к   Магнусу   жаловаться   и
советоваться - по-видимому, с этого начинается человеческое.
     Магнус слушал меня молча и, как  показалось,  несколько  рассеянно.  Он
работает день и ночь, почти не зная отдыха, и сложное  дело  ликвидации  так
быстро подвигается в его энергичных руках, как будто вею жизнь он  занимался
только этим. Мне нравится его размах и великолепное презрение к  мелочам:  в
запутанных случаях он выбрасывает спорные миллионы  с  легкостью  и  грацией
вельможи... Но он очень устал, его глаза кажутся теперь больше и  темнее  на
бледном лице, и, кроме того, - как я только теперь  узнал  от  Марии  -  его
мучат частые головные боли.
     Мои жалобы на жизнь, боюсь, не вызвали  в  нем  особенного  сочувствия.
Какие обвинения я ни возводил на человека и его  жизнь,  Магнус  нетерпеливо
соглашался:
     - Да, да, Вандергуд, это и есть - быть человеком. Ваше несчастье в том,
что вы догадались об этом несколько  поздно  и  теперь  излишне  волнуетесь.
Когда вы испытаете хоть часть того, что теперь так  пугает  вас,  вы  будете
говорить иначе. Впрочем, я радуюсь, что  равнодушие  уже  оставило  вас:  вы
стали значительно нервнее  и  подвижнее.  Но  откуда  в  ваших  глазах  этот
чрезмерный страх? Встряхнитесь, Вандергуд!
     Я засмеялся.
     - Благодарю вас, я уже встряхивался. По-видимому, это смотрит из  моего
глаза раб, ожидающий плети... потерпите, Магнус, я  еще  не  совсем  привык.
Скажите, мне придется совершать или совершить... убийство?
     - Очень возможно.
     - А вы не скажете мне, как это происходит?
     Мы оба одновременно взглянули на  его  большие  белые  руки,  и  Магнус
ответил слегка иронически:
     - Нет, этого я вам не скажу. Но если хотите, я расскажу вам  другое:  о
том, что значит до конца принять человека, - ведь именно это вас волнует?
     И с большой холодностью,  с  каким-то  тайным  нетерпением,  как  будто
другая мысль поглощала все его внимание, он коротко рассказал мне  об  одном
невольном и страшном убийце. Не знаю, передавал ли он факт или  нарочно  для
меня сочинил эту мрачную побасенку, но дело  заключалось  в  следующем.  Это
было давно; один русский, политический ссыльный, человек очень  образованный
и в то же время религиозный, что еще встречается в России, бежал  с  каторги
и, после долгого и мучительного блуждания по сибирским лесам, нашел приют  у
каких-то сектантов-изуверов. Огромные бревенчатые свежие хижины  в  дремучем
лесу, высокие заборы, огромные бородатые люди, огромные злые собаки - что-то
в этом роде. И как раз в его присутствии должно было совершиться  чудовищное
преступление:  эти  сумасшедшие  мистики   под   влиянием   каких-то   диких
религиозных представлений должны были заклать невинного агнца,  то  есть  на
самодельном алтаре,  при  пении  гимнов,  убить  ребенка.  Всех  мучительных
подробностей Магнус не передал, ограничившись только кратким указанием,  что
это был семилетний мальчик в новой рубашечке и что здесь  же  присутствовала
его еще молодая мать. Все разумные доводы, все убеждения ссыльного, что  они
готовятся свершить величайшее кощунство, что не милость господня ждет их,  а
страшнейшее  мучение  ада,  оказались  бессильны  перед  тупым  и  страстным
упорством фанатиков. Он становился на колени, умолял, плакал, хватался рукою
за нож - в эту минуту  жертва,  уже  обнаженная,  лежала  на  столе  и  мать
старалась утишить ее слезы и крики, - но  этим  привел  фанатиков  только  в
бешенство: они пригрозили убить и его... Магнус взглянул на  меня  и  как-то
особенно холодно и медленно произнес:
     - А как бы вы поступили в этом случае, мистер Вандергуд?
     - Конечно, я боролся бы, пока не был бы убит!
     - Да? Он поступил лучше. Он предложил свои услуги и  своей  рукою,  при
соответствующем пении, перерезал мальчику горло. Вас  это  удивляет?  Но  он
сказал: лучше на себя возьму этот страшный грех и кару за него, нежели отдам
аду этих невинных глупцов. Конечно, такие вещи случаются только с  русскими,
и  мне  кажется,  что  и  сам  он  был  несколько  сумасшедшим.  Он  и  умер
впоследствии в сумасшедшем доме.
     После некоторого молчания я спросил:
     - А как бы вы поступили, Магнус?
     И еще холоднее он ответил:
     - Право, не знаю. Это зависело бы от минуты. Очень возможно, что просто
ушел бы от этих зверей, но возможно, что и...  Человеческое  безумие  весьма
заразительно, м-р Вандергуд!
     - Вы называете это только безумием?
     - Я сказал: человеческое безумие. Но здесь дело в вас,  Вандергуд:  как
вам это нравится? Я иду работать, а вы подумайте, где граница человеческого,
которое вы сполна хотите принять, и потом скажите мне. Ведь вы не раздумали,
надеюсь, остаться с нами?
     Он усмехнулся с  снисходительной  ласковостью  и  вышел,  а  я  остался
думать. И вот думаю: где граница?
     Признаюсь еще, что я начал как-то нелепо  побаиваться  Фомы  Магнуса...
или и этот страх - один из новых даров моей полной человечности? Но когда он
так говорит со мною, мною овладевает  странное  смущение,  мои  глаза  робко
мигают, моя воля сгибается, как будто на нее положили  неизвестный  мне,  но
тяжелый груз. Подумай, человече: я  с  почтением  жму  его  большую  руку  и
радуюсь его ласке! Раньше этого не  было  со  мною,  но  теперь  при  каждом
разговоре я ощущаю, что этот человек во всем может идти дальше меня.
     Боюсь, что я ненавижу его. Если я не испытывал еще любви, то я не  знаю
и ненависти, и так странно будет, если ненависть я должен буду начать с отца
Марии!.. В каком тумане мы живем, человече! Вот я произнес  имя  Марии,  вот
духа моего коснулся ее ясный взор, и уже погасла и ненависть к Магнусу  (или
я выдумал ее?), и уже погас страх перед человеком и жизнью (или я выдумал  и
это?), и великая радость, великий покой нисходят на мою душу.
     Будто снова я белая шхуна на зеркальном океане.  Будто,  все  ответы  я
держу в своей руке и мне только лень разжатьр ее и прочесть. Будто вернулось
ко мне бессмертие мое... ах, я больше не могу говорить, человече! Хочешь,  я
крепко пожму твою руку?

                                                            4 апреля 1914 г.
     Добрейший Топпи одобряет все мои поступки. Он  очень  развлекает  меня,
этот добрейший Топпи. Как я и ожидал,  он  совершенно  забыл  свое  истинное
происхождение: все мои напоминания о нашем прошлом он считает шуткой, иногда
смеется, но чаще  обиженно  хмурится,  так  как  очень  религиозен,  и  даже
шуточное сопоставление его с "рогатым" чертом кажется ему оскорбительным,  -
он сам убежден теперь, что черти рогаты.  Его  американизм,  вначале  бывший
бледным и слабым, как карандашный набросок, теперь налился красками, и я сам
готов поверить всей чепухе, которую Топпи выдает за свою жизнь,  -  так  она
искренна и убедительна. По его словам, он служит у меня уже около пятнадцати
лет, и особенно смешно послушать его рассказы о моей молодости.
     По-видимому, и его коснулись чары Марии: мое решение отдать все  деньги
ее отцу удивило его меньше, нежели я ожидал. С минуту он молча пососал  свою
сигару и спросил:
     - А что он будет делать с вашими деньгами?
     - Не знаю, Топпи.
     Он удивленно и хмуро поднял брови:
     - Вы шутите, м-р Вандергуд?
     - Видишь ли, Топпи: пока мы, то есть Магнус  занят  тем,  что  все  мое
состояние превращает в золото и распихивает его по банкам - на свое имя,  ты
понимаешь?
     - О! Как не понять, м-р Вандергуд.
     - Это предварительные, необходимые шаги. А что будет дальше...  я  пока
еще не знаю.
     - О! Вы опять шутите?
     - Вспомни, старина, что я и  сам  не  знал,  что  мне  делать  с  моими
деньгами. Мне нужны не деньги, а новая деятельность: ты понимаешь? Магнус же
знает. Мне еще неизвестен его план, но мне важно то, что сказал мне  Магнус:
я заставлю вас самого работать, Вандергуд! О, Магнус великий человек, ты это
увидишь, Топпи!
     Топпи хмуро ответил:
     - Вы хозяин вашим деньгам, м-р Вандергуд.
     - Ах, ты все забыл и все перепутал, Топпи! Но ты  помнишь  об  игре?  о
том, что я хотел играть?
     - Да, вы что-то говорили. Но мне и тогда казалось, что вы шутите.
     - Нет, я не шутил, но я ошибся. Здесь играют,  но  это  не  театр.  Это
игорный дом, Топпи, и я отдаю  деньги  Магнусу:  пусть  он  мечет  банк.  Ты
понимаешь? Он банкомет, он создает всю игру, а я буду ставить... ну,  жизнь,
что ли!
     Видимо, старый шут ничего не понял. С усилием раза три передвинув брови
вверх и вниз, он вдумчиво спросил:
     - А как скоро ваше венчание с синьориной Марией?
     - Еще не знаю, Топпи. Но дело не в этом. Я вижу, ты  чем-то  недоволен.
Ты не доверяешь Магнусу?
     - О! Синьор Магнус достойный человек. Но одного я боюсь, м-р Вандергуд,
если позволите быть откровенным: он человек неверующий. Мне это странно, как
отец синьорины Марии может быть человеком неверующим, но это так.  Позвольте
спросить: вы что-нибудь дадите его преосвященству?
     - Это теперь зависит от Магнуса.
     - О! От синьора Магнуса? Так, так. А вы знаете, что его  преосвященство
уже был у синьора Магнуса? Приезжал на днях и пробыл в кабинете около  часу,
вас тогда не было дома.
     - Нет, не знаю. Мы об этом еще не говорили, но ты не бойся:  что-нибудь
мы дадим твоему кардиналу. Сознайся, старина: ты совсем очарован этой старой
обезьяной?
     Топпи сурово взглянул на меня и вздохнул. Потом задумался... и странное
дело! - в его чертах появилось что-то  обезьянье,  как  у  кардинала.  Потом
где-то  очень  глубоко  в  нем  засветилась  улыбка,  озарила  свисший  нос,
поднялась к глазам и вспыхнула в них двумя острыми огоньками,  не  лишенными
блудливого ехидства. Я смотрел с удивлением и  даже  радостью:  да  это  мой
старый Топпи вылезал из своей человеческой могилы... убежден, что  и  волосы
его вместо ладана снова пахнут мехом! С большой нежностью я поцеловал его  в
темя - старые привычки неискоренимы! - и воскликнул:
     - Ты очарователен, Топпи! Но что так обрадовало тебя?
     - Я все ждал, покажет ли он кардиналу Марию?
     - Ну?
     - Не показал!
     - Ну?!
     Но Топпи молчал. И тем же путем, как пришла, медленно исчезла  усмешка:
сперва потух и потемнел свисший нос, потом сразу  погасли  живые  огоньки  в
глазах - и снова то же обезьянье уныние, кислота и запах церковного притвора
погребли на мгновение  воскресшего.  Было  бесполезно  тревожить  этот  прах
дальнейшими вопросами.
     Это было вчера. Днем  был  теплый  дождь,  но  к  вечеру  прояснело,  и
утомленный Магнус, - кажется, у  него  болела  голова,  -  предложил  втроем
проехаться в Кампанью. Как всегда бывало при наших интимных поездках, шофера
мы не  брали:  его  обязанности  с  необыкновенным  искусством  и  смелостью
исполнял Магнус. В этот раз свою обычную  смелость  он  довел  до  дерзости:
несмотря на сгущавшиеся сумерки и грязноватую дорогу, Магнус вел  автомобиль
с такой бешеной быстротой, что я не раз с беспокойством  поглядывал  на  его
широкую неподвижную спину. Но  это  было  только  вначале:  близость  Марии,
которую я поддерживал рукою (не смею сказать: обнимал!), скоро привела  меня
к потере всех земных ощущений. Я не  могу  тебе  рассказать,  человече,  так
хорошо, чтобы ты это почувствовал - ни о пахучем воздухе  Кампаньи,  который
обвевал мое лицо, ни о прелести и чарах  стремительного  бега,  ни  об  этой
потере материального веса, почти полном исчезновении тела, когда самому себе
кажешься только стремящейся мыслью, летящим взглядом...
     Но еще меньше я могу рассказать тебе о Марии. Ее лик  Мадонны  белел  в
сумерках, как  мрамор;  таинственным  безмолвием  мрамора,  его  совершенной
красоты было ее кроткое, милое и мудрое молчание. Я  еле  касался  рукою  ее
тонкого и гибкого стана, но если бы я обнимал и держал  в  руке  всю  твердь
земную и небесную, я не испытал бы  более  полного  чувства  обладания  всем
миром\ Ты знаешь, что такое линия в мерах? Немного, правда. И  всего  только
на линию склонялось ко мне божественное тело Марии, - нет, не больше!  -  но
что бы ты сказал, человече, если бы солнце, сойдя с  своего  пути  всего  на
линию, на эту линию приблизилось к тебе? Разве ты  не  сказал  бы,  что  это
чудо?
     Мое существование казалось мне необъятным, как  вселенная,  которая  не
знает ни твоего времени, ни  твоего  пространства,  человече!  На  мгновение
мелькнула  передо  мною  черная  стена  моего  Беспамятства,  та  неодолимая
преграда, пред которою смущенно бился дух вочеловечившегося,  -  и  скрылась
так же мгновенно: ее без шума и борьбы поглотили волны  моего  нового  моря.
Все выше поднимались они, заливая мир. Мне уже нечего было ни вспоминать, ни
знать: все помнила и всем владела моя новая человеческая душа. Я человек!
     Откуда  я  выдумал,  что  я  ненавижу  Магнуса?  Я  взглянул   на   эту
неподвижную, прямую твердую человеческую спину, подумал, что за  нею  бьется
сердце, и о том, как трудно, больно и страшно ей быть прямой и твердой, и  о
том, сколько боли и страданий уже испытало это  человеческое  существо,  как
оно ни гордится и ни хмурится, - и вдруг почувствовал, что  я  до  боли,  до
слез люблю Магнуса, вот этого Магнуса! Он так быстро едет и не боится!  А  в
ту минуту, как я думал это, на меня обратились взоры Марии... ах, ночью  они
так же ясны, как и днем! Но теперь  в  них  было  легкое  беспокойство,  они
спрашивали: о чем эти слезы?
     Что мог я ответить какими-то дурацкими словами! Я молча взял руку Марии
и приложил к губам. И все так же не сводя с меня своих ясных  очей,  светлея
мрамором и холодом своего лика, она тихо отвела руку - я смутился - и  вновь
дала ее мне, сняв перчатку. Позволишь дальше не продолжать, человече?  Я  не
знаю, кто ты, читающий эти строки, и немного  боюсь  тебя...  твоей  слишком
быстрой и  смелой  фантазии,  да  и  неудобно  такому  джентльмену,  как  я,
рассказывать о своем успехе у дам. Тем более что  и  возвращаться  пора:  на
горе уже заблестели огни Тиволи, и Магнус замедлил ход машины.
     Обратно мы ехали совсем тихо, и повеселевший  Магнус,  вытирая  платком
потный лоб, изредка обращался к нам с короткими замечаниями. Не скрою  одной
своей мысли: ее несомненная  человечность  интересно  отмечает  всю  полноту
моего перерождения,  -  когда  мы  поднимались  по  широкой  лестнице  моего
палаццо, среди его царственной красоты и богатства, я вдруг подумал:  "А  не
послать ли мне к черту всю эту авантюру с человечностью? Просто - жениться и

Предыдущая Части Следующая


Купить фантастическую книгу тем, кто живет за границей.
(США, Европа $3 за первую и 0.5$ за последующие книги.)
Всего в магазине - более 7500 книг.

Русская фантастика >> Книжная полка | Премии | Новости (Oldnews Курьер) | Писатели | Фэндом | Голосования | Календарь | Ссылки | Фотографии | Форумы | Рисунки | Интервью | XIX | Журналы => Если | Звездная Дорога | Книжное обозрение Конференции => Интерпресскон (Премия) | Звездный мост | Странник

Новинки >> Русской фантастики (по файлам) | Форумов | Фэндома | Книг